Остромир Дан – МОРЪ (страница 4)

Волки, почуяв замешательство, снова пошли в атаку. Теперь их было видно четверых. Они разделились, пытаясь зайти с двух сторон. Один, самый крупный, отделился и начал полукругом обходить кибитку, нацеливаясь на спину Степану, склонившемуся над колесом.

– Степан! За спиной! – заорал Александр, наконец-то засыпая мерзлой горстью порох на полку пистолета. Он втолкнул пулю в ствол, едва нащупав шомпол, и ударил по нему ладонью. Нет времени на пыж. Нет времени ни на что.

Волк за спиной ямщика собрался для прыжка, мышцы задних лап напряглись пружиной.

Александр вскинул пистолет. Курок щёлкнул. Раздался жалкий, шипящий звук – порох на полке отсырел. Осечка.

Отчаяние, острое и ледяное, шипом прошло по жилам. Он увидел, как волк оттолкнулся, как серое тело вытянулось в прыжке на согнутую спину Степана.

И тут в метели, где-то справа, прямо над головами, грянул выстрел. Не пистолетный, а тяжёлый, раскатистый – из ружья. Затем второй.

Серый хищник в воздухе свернулся неестественно, сбитый с траектории не пулей, а самим грохотом и ударной волной. Он упал в снег и моментально скрылся в темноте. Остальные волки, как по команде, шарахнулись назад, смешавшись с тенями леса.

Александр, всё ещё сжимая бесполезный пистолет, повернулся на звук.

Сквозь крутящуюся снежную пелену пробивались два огонька. Не волчьи глаза. Тёплые, масляные огни фонарей. И за ними – смутные очертания двух лошадей и высоких фигур в тулупах и малахаях.

– Эй, на дороге! – донёсся хриплый, но крепкий голос. – Живы там?

Два всадника выехали из завесы метели. Местные. Лица обветренные, бородатые, глаза узкие, привыкшие вглядываться в даль. За спиной у обоих – длинные, простые, но смертоносные «галки», охотничьи ружья. Один из них, постарше, ещё дымил ствол.

– Выстрелы слышали, – сказал старший, без особых эмоций оглядывая перекошенную кибитку, бледного Степана и Александра с пистолетом в руке. – Повезло, что рядом были. Волки нынче злые, к дороге жмутся. Метель с голодухи.

Александр медленно опустил пистолет, пытаясь совладать с дрожью в коленях, которую он приписывал лишь холоду.

– Благодарю вас. Помощь вовремя.

– Не за что, – буркнул второй охотник, уже слезая с лошади и подходя к поломке. Зорким взглядом оценил работу Степана. – Слабина осталась. Довести надо, а то до утра не дотянет. Наша деревня, Подклетье, в двух верстах отсюда, за поворотом, в лощине. Переждите метель, обогреетесь, коней напоите. А там видно будет.

Степан, наконец подняв голову, закивал с такой жадной надеждой, будто ему предложили царский пир.

Бежать дальше в эту ночь, с недоделанной осью, значило подписать себе и Степану смертный приговор. Он наклонился, чтобы поднять свой фонарь, и свет его скользнул по снегу у колеса.

Там, где минуту назад были свежие следы – их собственные, глубокие и четкие, и пятно темной крови от раненого волка – теперь лежала лишь ровная, чуть бугристая белизна. Метель, словно живое существо с огромным ледяным языком, за считанные минуты вылизала все свидетельства борьбы.

«Снег заметает следы», – пронеслось у него в голове обыденной, крестьянской поговоркой.

Но в этот миг поговорка обернулась другой стороной. Не утешительной констатацией, а угрозой. Если следы исчезают так быстро и так бесследно, значит, здесь, в этом лесу, возможно всё. Можно напасть, убить, утащить – и к утру не останется ничего. Ни крика, ни крови, ни знака. Только идеально чистая, немая белизна. Та же, что покрыла опустевшие деревни.

Мысль эта была холоднее метели и засела глубже, чем усталость.

Он резко выпрямился, сжимая фонарь так, что пальцы побелели.

– Ведёте, – отчеканил он охотникам, и в его голосе прозвучала уже не благодарность, а приказ следователя, берущего в свидетели первых попавшихся людей. – Мы за вами.

Деревенька, вернее, выселки, притулились в глубокой лощине, словно прячась от всевидящего глаза неба и ледяного ветра. Три избы из темного, смолистого бруса, крытые плахами, тяжело придавленными снежными шапками. Рядом – просторный, покосившийся амбар, откуда доносилось терпкое дыхание сена и конского пота. Больше ничего: ни колодца-журавля, ни церковки. Островок жизни, отвоеванный у леса и затерянный в его безбрежье.

Изба, куда их проводили, оказалась просторной, но низкой, с массивной глинобитной печью, занимавшей добрую четверть пространства. Воздух был густой, насыщенный запахами: тёплого хлеба, сушёных грибов, овечьей шерсти и дыма. Это не был петербургский аромат воска и табака; это был запах самой плоти жизни, простой и выносливой.

Жена старшего охотника, баба с умными, усталыми глазами и работящими руками, не суетясь, налила им в деревянные чашки темного, душистого отвара – пахло иван-чаем, мятой и ещё чем-то лесным. Два мальчонки, лет пяти и восьми, в простых рубахах, затихли на полатях у печи. Они не сводили с гостей широких глаз, полных немого изумления. В их взгляде не было страха – лишь чистое, животное любопытство, будто в избу завели не людей, а двух диковинных лесных зверей в странных кафтанах. Для них Александр и Степан были пришельцами из иного мира, столь же далёкого, как Луна.

Пока они отогревались, хозяин, охотник по имени Семён, присел на лавку, достал трубку.

– Ну, господа хорошие, откуда Бог несёт? – спросил он без особого подобострастия, но и без нахальства. Просто – деловой вопрос жителя границы к тем, кто её пересекает.

– Из Петербурга, – ответил Александр, опуская чашку. – Следуем в Новгородскую губернию по казённой надобности. Имя моё – Александр.

Он не стал расшифровывать чины и цели. В такой глуши это могло вызвать не уважение, а глухую настороженность.

Семён медленно кивнул, выпуская струйку дыма.

– Путь не близкий. До Новгорода отсюда, поди, вёрст шестьдесят с гаком будет. По нашему зимнику – дня два, если не собьётесь. Держитесь старой гривской дороги, она хоть и длинней, но накатана. А нынче ночью – да, волки обнаглели. С метелью всегда так. Зверь чует беду раньше человека.

Он говорил спокойно, фактами, как констатируя погоду. Александр отметил про себя: шестьдесят вёрст – это чуть больше шестидесяти километров. По ихнему счёту – уже почти на месте.

Ночь прошла в тяжёлом, но блаженном сне у горячей печи. К утру, как и предсказывал Семён, метель стихла, уступив место ясному, колючему морозцу и ослепительно белому, безмятежному миру. Охотники, не дожидаясь просьб, помогли Степану доделать ось – их руки, привыкшие к тонкой работе с капканами и ружьями, справились с поломкой вполовину быстрее.

Когда кибитка была готова, Александр достал из мешочка серебряный рубль – сумму по тем временам для крестьянина огромную.

– За хлеб, за соль, за кров, – коротко сказал он, протягивая монету Семёну.

Тот посмотрел на серебро, потом на Александра. В его глазах не вспыхнуло ни жадности, ни обиды. Лишь лёгкое, почти недоуменное неодобрение. Он аккуратно отвёл руку гостя.

– Не, барин. За такое не берут. Кто в поле не бывал, тот и Богу не маливался. Может, и нам когда по пути такая милость выпадет.

Его товарищ, помоложе, молча кивнул в знак согласия. Здесь, на краю земли, действовал иной закон – не денежного обмена, а взаимности перед лицом общей, безразличной стихии.

Александр, немного смущённый, спрятал монету. Он кивнул в знак глубочайшего, немого уважения.

– Спасибо.

Они тронулись в путь, покидая крошечное убежище. Изба, амбар, фигуры охотников и бабы с детьми на пороге быстро уменьшались, превращаясь в тёмные точки на белом полотне, а затем и вовсе растворились за поворотом и стеной леса. Остались только следы полозьев да свист ветра в ушах.

Но чувство, которое увёз с собой Александр, было сложным. Это была не только благодарность. Это было понимание, что здесь, в этой глуши, существуют целые миры, живущие по своим, не писаным в Петербурге законам. Миры, которые могут приютить. И, как подсказывал ему холодный голос рассудка, миры, которые могут так же легко и беспричинно… исчезнуть. Словно их и не было. Заметённые снегом.

Дорога, наконец, вывела их из царства первозданного леса на земли, обжитые поколениями. Сначала стали попадаться редкие починки, затем села покрупнее с церквушками, похожими на темные свечки на белом скатерти снегов. И вот, на четвертый день после выезда из Петербурга, в морозной дымке предрассветного часа показался Новгород.

Но не тот былинный Господин Великий Новгород, что стоял на перекрестье путей. Тот был сломлен волей Москвы и временем. Перед Александром предстал Новгород губернский – сонный, почтенный, но заметно потускневший. Деревянные стены и башни ветхого кремля – Детинца – местами уже разбирали за ненадобностью, и сквозь прорехи в частоколе виднелись купола Софийского собора, древние и почерневшие, будто вырезанные из единого куска ночи. Вокруг кремля теснился посад: избы, амбары, лавки, засыпанные снегом по самые коньки крыш. Воздух пахл дымом, навозом и рекой – Волховом, могучим и ещё не скованным льдом до дна, от него поднимался холодный, сырой пар.

Александр расплатился со Степаном у въездной заставы, щедро добавив за испуг и поломку. Ямщик, получив неожиданный для себя приварок, просиял, пожелал «с Богом дороги» и повернул своих усталых лошадей обратно на почтовый двор.

Следующим пунктом была канцелярия Новгородского наместника. Здание, выстроенное в неуклюже-казённом стиле екатерининской эпохи, выделялось среди древней застройки своей претенциозной новизной, как выряженный в модный камзол приказной среди мужиков в зипунах.