Осип Дымов – Влас (страница 18)

-- Балки.

-- Тут постоянно говорят о демократии. Кстати, тебе надо много читать.

-- Я читаю Метерлинка.

-- Ну я тебе дам не Метерлинка.

Он снисходительно засмеялся. Бог весть, почему мне показалось, что он имеет в виду сборник каких-то неприличных стихов, вроде тех, какие он напевал. Через несколько дней он дал мне Каутского и Михайловского. Вдруг в "Бель-вю" заиграла музыка. Было одиннадцать часов.

-- Представление кончилось, -- заметил Юрий.

Это был какой-то марш. Его играли каждый вечер по окончании спектакля. Теперь в темноте, на Балках, представлялось, что под черными деревьями черные люди играют на черных трубах.

-- Они там делают боль, -- тихо проговорил я и подумал, что это интересная мысль.

-- Кто?

-- Музыканты. Они собрались под деревьями и приготовляют боль. Потом выдувают ее из медных труб. Это музыка.

Брат молча наклонил голову на бок, в знак сомнения, вывернув руку ладонью вверх.

-- Где теперь это письмо? -- спросил я.

-- У нее.

-- Я бы хотел, чтобы оно не существовало.

Он повторил тот же жест.

Марш еще длился, горели черные звуки, зарево от них по всему небу -- оттого слышно.

-- Что же в этом письме было? Ничего такого в нем не было, -- сказал я: -- я никого не хотел обидеть! Нет, я просто писал.

-- Ты думаешь быть художником? -- спросил Юрий.

-- Не знаю. Я рисую. А ты?

-- Я хочу уехать.

Я слышал, что все, кончая реальное училище, уезжали, но не представлял себе этого. Теперь вот Юрий едет.

-- В Петербург?

-- Да. Если бы я мог достать там занятий. Маме будет тяжело посылать мне. -- Значит: он вовсе не ненавидит всех нас, называет ее мама, заботится, чтобы ей не было тяжело. "Он добрый -- кричало что-то в моем мозгу: он добрый, а я проклят!"

Сделалось холодно на лбу у самых волос. Я начал быстро говорить.

-- Иногда я совсем не могу уснуть. Снится, что не сплю. Я все слышу: как тикают часы, как ты приходишь, но не могу пошевелиться. Зачем я собираю коллекцию жуков? Я отравляю бабочек бензином -- этого нельзя делать, нельзя. Все должно жить. Завтра я выброшу всю коллекцию. Может быть, я буду художником, но вряд ли знаменитым.

-- Надо и об Оле подумать, -- произнес Юрий и принял таинственный вид, такой же, как при мусульманском кладбище и Красных Свадьбах.

-- Он добрый, -- шевелилось у меня в груди: -- а я проклят.

Вдруг в конце переулка в густой, но воздушной июньской темноте показалась фигура. Мы замолчали, вглядываясь. Почему-то чувствовалось, что фигура направляется сюда, к Балкам.

-- Кто бы это? -- наклонив голову, спросил Юрий.

Нельзя было узнать, пока играла музыка, но как только она замолкла, Юрий сказал:

-- Михаил Гольц.

Он длинно и чисто засвистал на мотив: "Есть на Волге утес", и фигура отозвалась тем же мотивом.

Юрий пошел к нему навстречу; это для того, чтобы Гольц не так неожиданно увидел нас вместе. Но он все-таки увидел и громко засмеялся:

-- Юрий и Влас вместе? Они разговаривают. Вы помирились? Вы помирились? -- спрашивал он.

-- Ты прочел? Интересно, правда? -- говорил, перебивая Юрий, как будто не слышал.

-- Сколько лет вы были в ссоре? Давно здесь сидите?

-- Прочел ты? -- тем же тоном, не раздражаясь, повторял Юрий: -- Что? Не прочел?

-- Влас на Демократических Балках!

Гольц не хотел меня обидеть, но еще годы спустя я не мог простить ему этого, в сущности, невинного и всего только бестактного смеха.

-- Юрий, пойдем в Хорощи. Мне одному скучно, -- сказал он.

-- Поздно, -- ответил Юрий.

-- Мать в городе. Они там одни. Пойдем, Юрий.

Брат отошел в сторону и тихо заговорил с ним. Я не слышал о чем, но догадывался. Я верил. Я верил в этот странный черный вечер и думал, что он может многое вместить в себе.

-- Если не сегодня, то когда же? -- неслось у меня в мозгу, словно я этим аргументом убеждал судьбу... Что снилось? Что мне снилось ночью?.. Я силился припомнить, чтобы на будущее время установить связь между событиями дня и ночными сновидениями.

-- ...письмо... -- услышал я.

Как? И Гольц знает? Все они знают.

Я встал. Я хотел быть один, чтобы глубоко, до дна прочувствовать свой позор, свое презрение к самому себе.

-- Постой, -- сказал Юрий и шепнул что-то Гольцу.

-- Пойдем с нами в Хорощи, -- серьезно сказал Михаил, обращаясь ко мне.

Я боялся, чтобы не проснулся тот бессмысленно и мудро-упрямый дух, который живет в моем мозгу и который, в важные минуты моей жизни, говорит "нет" вместо "да"; он шевельнулся и сказал моим голосом и губами:

-- Я без пояса, -- и тронул острым ногтем мое сердце.

-- Без пояса? -- повторил Гольц: -- Неудобно.

-- Темно. Его никто не увидит, -- возразил Юрий.

Они, выжидая, смотрели на меня. Мне кажется, в эту минуту в моей судьбе произошло что-то резкое, поворотное, глубоко важное. Быть может, все мое существование на земле окрасилось иначе, если бы я тогда сказал: нет. Словно две дороги были передо мною; я мог выбирать. Но я пошел с ними.

Мы шли в ряд, -- я, несколько отставая. Юрий и Михаил спорили о рабочих. Я не мог понять, почему их так интересуют рабочие? Знакомы они, что ли? Я перестал вслушиваться. Мне чудилась музыка, которая уже замолкла. Я знал, что уплывает эта странная ночь, но не чувствовал ее движения. Сколько времени мы уж так шли? Теперь под ногами чувствовался не камень, а что-то мягкое, бесшумно съедавшее звук наших шагов. Трудно было вообразить, что это песок. Скорее всего это -- осевшая темнота, которую мы ворошили нашими шагами и которая позади нас мирно, тяжело ложилась, успокоенная.

Мы вошли в лес. Я его знал вдоль и поперек, но теперь он был явно враждебен, упрям, может быть, не пропустит нас сквозь себя.

-- Надо Власа просветить -- услышал я голос Гольца: -- Ты знаешь, что такое прибавочная стоимость?

Я этого не знал, но знал, что брат на моей стороне, что наступила особенная черная ночь, и впереди что-то радостное до дрожи.

-- Он когда-нибудь знакомился с барышнями? -- снова спросил Гольц, и я ясно вообразил улыбку на его веснушчатом лице.

-- Я ни с кем не знаком и никому не напрашиваюсь, -- сурово ответил я.

-- Ой! -- засмеялся Гольц.

Лес пропускал нас, но при каждом шаге было опасение: а если не разомкнется темнота? А если далее не откроется кусочек дороги и не покажутся три черных, неестественно высоких ствола? А за этим кусочком дадут ли другой? И еще следующий?.. Вдруг мы останемся здесь под звездами, среди черного с серым? Если на половину напустить верхние веки на глаза и слегка поднять голову, то почти выходило, что снится. Ноги ступали по мягкой, осевшей из ночи темноте, и мысли в голове были слепые, черные. Все, как сон. Сейчас проснусь и увижу низкое окно, дождь, Юрий умывается... Куда иду? Может быть, этого совсем не нужно? Потому что за лесом, за домом Будринского, за всеми моими мыслями кольцом легла смерть, не выйти из нее...

Далее еще кусочек дороги -- длиннее и светлее, чем прежде, и в конце ее крыши Хорощи.

-- Э! Какая там смерть! -- пронеслось в голове: -- Это еще далеко.

Я забыл лес, Юрия, музыку из Бель-вю; мое сердце дрогнуло, стало земным, красным, большим, острым; оно кололо грудь своими краями так резко, что у меня выступили слезы.