Осип Дымов – Томление духа (страница 31)

— Вы знаете, что… — офицер назвал одно очень высокопоставленное лицо, — мне покровительствует. Недавно на охоте мы окончательно переговорили. Охота была предпринята для отвода глаз. У меня могущественная поддержка; словом, в успехе нельзя сомневаться.

— Вы один из руководителей дела? — спросил хозяин.

— Нет. Официально я в стороне. Пока мне лично выступать неудобно.

— Почему?

Щетинин ответил:

— Я являюсь претендентом на болгарский престол и до времени должен оставаться в тени.

Кирилл Гавриилович несколько удивился:

— У вас права на престол?

— Да. Мой прадед выходец из Болгарии, эмигрант, королевской крови. Я тоже королевской крови. Когда нынешняя династия будет устранена, я займу болгарский престол.

— Поздравляю. Во всяком случае это удачная карьера, — сказал улыбаясь хозяин, уже чувствуя, что переворот принесет ему свою долю выгоды.

— Спасибо, — холодно-любезно поблагодарил Щетинин. — Я намерен дать стране ряд реформ по образцу европейских и обращаюсь к вам с покорнейшей просьбой помочь мне.

При этих словах офицер вероятно из уважения к болгарскому народу, а, быть может, и нечаянно встал и вытянулся. Хозяин тоже встал. Впоследствии обо всем разговоре, а особенно о том, как оба одновременно встали, Кирилл Гавриилович вспоминал с чувством омерзительного стыда, до того мучительного, что скрипел зубами.

— Чем же я могу быть вам полезен? — осведомился хозяин, и его сердце сладко заныло.

— Я прошу вас занять пост министра народного просвещения, — ответил офицер, слегка поклонившись.

Слово «министр» ударило великому человеку в голову, и он моментально опьянел, как будто выпил вина.

— Я введу обязательное всеобщее обучение, — продолжал Щетинин. — Через двадцать пять лет в Болгарии не будет ни одного неграмотного. Кстати вы знакомы с болгарским языком?

Яшевский считал себя одним из образованнейших людей мира, и ему не хотелось сознаться, что он не знает болгарского языка. Сквозь туман честолюбия, одурманившего мозг, он ответил:

— Во всяком случае этот язык славянского корня.

Офицер продолжал:

— Я готов допустить, что ваше назначение среди остальных членов министерства встретит известное недовольство. Но, пожалуйста, не смущайтесь этим. Само собой, вам придется принять болгарское подданство.

Великий человек согласился и на подданство.

— Болгария пока не может выступать самостоятельно и принуждена опираться о Россию. Но впоследствии — впоследствии мы будем самостоятельны.

Гость неожиданно оскалил свой широкий рот и показал многочисленные белые зубы, похожие на лошадиные. В улыбке его было что-то жестокое и заговорщичье.

— Надо действовать осторожно, — сказал великий человек, и его каменный лоб просветлел. — Каждый народ, как и отдельная личность, должен добиваться своей собственной свободы. Вы наметили других членов кабинета?

Великому человеку пост министра уже перестал казаться значительным; он начал мечтать о том, чтобы быть премьер-министром.

— Общий план работы должен быть в руках человека, который твердо знает чего хочет, — произнес Кирилл Гавриилович. Его лицо омылось гримасой; он почувствовал потребность долго и туманно говорить.

— Необходимо произвести новый опыт государственного строительства. Потому что старые опыты, вытекающие из известной узкопримененной идеи, оказались несостоятельными. На клочке земли под южным небом и протекторатом сильной державы вы должны взрастить поколение людей, внутренне свободных, новый народ. Его официальный паспорт пусть будет — Болгария, но своим религиозным сознанием он будет принадлежать всему миру. Его душа вместит в себе все изгибы новой мысли, все тончайшие завоевания современной идеи. Это прекрасно! Создать не только в мечтах, а реально, новое сообщество людей и новые отношения — грандиозная задача! Вы будете творить не на бумаге, а на живом черноземе дышащей земли. И через новое религиозное понимание и ощущение себя в космосе, на заре XX века, неподалеку от греческого неба родится новое человечество!

Он говорил, обращаясь к Щетинину, но в сущности не считал его способным возродить человечество, хотя бы потому, что тот предоставил ему, Яшевскому, пост не премьер-министра, а всего только министра.

— Благодарю вас, — сказал гость, внимательно выслушав. — Прошу вас только об абсолютном секрете.

— Когда приблизительно это произойдет? — спросил Кирилл Гавриилович.

— Очень скоро. К весне, — ответил офицер, и, как бы нечаянно открыв дверь в соседнюю комнату, искоса заглянул туда. Кирилл Гавриилович никак не решался предложить офицеру вопрос, который вертелся на его языке; наконец, когда гость был уже на пороге, он произнес:

— Высокопоставленное лицо, о котором вы упомянули, знает про ваш выбор?

— Знает и одобряет, — ответил Щетинин. — Его-ство заинтересовано вами.

— Неужели?

Щетинин задумался.

— Не устроить ли так, чтобы вам повидаться? Вы ничего не имеете против?

Великий человек опять почувствовал туман опьянения: он изо всех сил сдерживал себя, чтобы казаться равнодушным.

— Необходимо же столковаться! — сказал он таким тоном, что идет на это ради общего дела.

— Я вам дам знать на днях или на той неделе… Виноват телефонная трубка не была снята во время нашего разговора?

Кирилл Гавриилович подивился:

— Нет. А что?

— Тем лучше. Могли подслушать. Есть приспособления.

Хозяин взглянул на него, увидел запачканный известкой локоть и подумал:

«Не сошел ли он с ума?»

Но гость не был похож на помешанного. Офицер сказал, как бы разгоняя сомнения философа:

— Pardon, быть может, вам необходимы деньги? Я распоряжусь.

— Зачем же? Какие деньги?

Щетинин пошел к дверям, из деликатности наклоняя голову, чтобы не быть выше Яшевского.

— Если придут от моего имени, то пароль «Надежда Михайловна». Иначе, пожалуйста, не разговаривайте, — попросил офицер. — Не знаете ли который час?

Кирилл Гавриилович сказал, но гость не услышал; он поклонился и вышел.

Щетинин шел большими шагами, приподняв левой рукой огромную саблю. Два студента о чем-то говорили и замолчали при его приближении. Щетинин улыбнулся, польщенный: ему показалось, что они говорили о нем. Вдоль тротуара медленно проехала пустая карета; осторожно скосив глаза, он осмотрел ее из-под опущенных век; офицер понял, что карета имеет отношение к нему… Может быть, за ним следят, а, может быть, его охраняют по поручению неизвестных людей. Он чувствовал себя бодрым, полным сил и энергии, и молодое тело чуть-чуть ныло приятной болью-воспоминанием о безумных, бесстыдных ночах последней недели…

При выходе на широкую площадь он остановился и внимательно осмотрел то место, на котором через несколько лет ему поставят бронзовый памятник…

Великий человек не работал в это утро. Хмель честолюбия, ударив в голову, спутал все мысли. Он вспоминал с каким достоинством и самоуважением держался с претендентом на болгарский престол и мысленно хвалил себя… Неожиданно предложенный пост министра явился необыкновенно кстати: это было компенсацией за неудачу с Колымовой. В своем торжестве он теперь подумал о ней без прежней озлобленности. Ей недолго осталось жить, бедняжке!.. Яшевский решил навестить девушку. Он простил ее.

На улице было свежо, ясно; предчувствовалась весна. Только люди, много лет прожившие в северном городе, знают непонятное, всегда немного тревожное предчувствие предвесенних дней.

Невзрачно одетый, в старой меховой шапке, которая была известна публике по многим фотографиям, Яшевский чувствовал себя приятно спрятанным в своей скромности, от которой ежеминутно мог освободиться… Из подвала бакалейной лавки выбежал глупый песик и стал оглушительно лаять на него. Великий человек вздрогнул и, покраснев от досады, обиделся на песика. Но тот, не обращая внимания на министерский гнев, весело погнался за жирной кошкой.

На звонок Яшевского вышла полная пожилая дама; по тому, как она ответила на вопрос и как пригласила войти, сразу было видно, что она обожает девушку. Дама провела великого человека по темному коридору, постучала в дальнюю дверь и сказала любовно:

— Леночка.

Она ласково кивнула и отошла. Философ отворил дверь.

Колымова не удивилась его приходу. На ней была бархатная блуза темно-каштанового цвета, видимо давняя, которую носила, быть может, два или три года назад и из которой теперь выросла. Блуза, тесно облегала плечи и грудь девушки и подчеркивала линии, которых она стыдилась. Кирилл Гавриилович невольно залюбовался ею: в это утро ее красота была поразительна, и вся она словно была облита высокой печалью. Ему показалось, что только теперь, уже на пороге к старости, он понял, как красива может быть женщина. Сделалось стыдно всего, что он пережил с другими женщинами, и стало щемяще жаль ушедших лет.

— Сейчас писала вам письмо, — сказала Колымова, смотря мимо его плеча.

— Мне? Можно прочесть?

— Не надо. Впрочем, как хотите.

Она не двинулась. От темного бархата блузы лицо казалось бледнее, и прекраснее черные, далеко расставленные глаза.

Кирилл Гавриилович наклонился над письменным столом. На бумаге еще не просохли чернила. Своим ровным холодным почерком Елена Дмитриевна просила за что-то простить ее — обычная форма и содержание ее писем. Далее была фраза:

— «Пусть судьба нас сведет».