Осип Дымов – Томление духа (страница 30)

— Батюшка, — сказал ему Слязкин. — Меня еще рано хоронить. Но я прошу вас присутствовать при составлении моего завещания.

— Одобрительное изъявление, — ответил батюшка владимирским «оканием» и могучей волосатой рукой атлета наотмашь перекрестил приват-доцента, словно дрова рубил. — Устроющий дела земные, приобретает покой душевный.

Слязкин прищуренным глазом оглядел священника и пискливо хмыкнул, не то застонав, не то усмехаясь.

— Страждете? — любопытно спросил священник и погладил могучую девственную, не знающую ножниц бороду.

— Смотрю я на вас, — ответил больной. — Какой вы сильный и сколько в вас здоровья, батюшка. Адам в первый день, вышедший из рук природы, без сомнения, был похож на вас.

— Н-дэ, — неопределенно ответил батюшка.

— Только в первый. Потому что уже на второй день Адам начал гоняться за женщиной.

— Земное земному, — проговорил священник.

— Положительно я любуюсь вами, — продолжал Слязкин. — Так и вижу вашу супругу. Это наверное чудесная женщина.

— Попадья-то? — живо подхватил батюшка, и его могучее лицо, в полтора раза больше обычного, осветилось добродушной улыбкой. — Попадья? Она хорошая; это вы обстоятельство заметили. Хорошая попадья. Пожалуй, ширше меня будет.

— А! — крякнул больной. — Удивительно!

Он хотел было по инерции заговорить о будущей русской литературе, которая начнет воспевать женщину-христианку, но батюшка, введенный в заблуждение его бритым лицом, перебил вопросом:

— А вы сами из артистов будете?

Узнав, что перед ним человек университетской науки, батюшка заговорил о смертной казни, решив, что это самая подходящая тема:

— Мода теперь на смертные казни пошла, — заявил он громогласно. — Также и мне пришлось одного смертника напутствовать. Полковой я, в полку служу. «Вот, батюшка, говорят мне, напутствуйте благословением креста, вышло у нас такое». Хорошо. Захватил в карман яблочко и пошел к нему, в камеру, значит. Хорошо. Вхожу. Ничего, сидит такой, лицо даже, скажу, благонравное, беспокойствия в глазах не заметно. «Батя, говорит, не желаю я ни про что слушать. И креста не поцелую». — «Не надо, милый, не буду. Зачем крест?» — «И не разговаривай». — «Милый, не буду. Зачем разговаривать? А яблочко хочешь, милый?» — «Яблочко, давай».

— А! — в восхищении крикнул Слязкин, силясь уловить и уяснить себе что-то. — Яблочко! А когда вы брали с собой яблочко, так о чем думали?

— А на всякий случай взял.

— Нет думали, думали о чем? — допытывался Слязкин с необыкновенным, вдруг разгоревшимся любопытством.

Могучий батюшка, похожий на атлета, неловко и как бы стыдливо усмехаясь, ответил:

— А думал, признаться сказать, чтобы попадья не заметила. Не любит она того, когда я хозяйства касаюсь. Строгая у меня попадья.

Михаил Иосифович, не мигая глядел на священника; казалось, он неожиданно понял что-то. Опять его глаза увлажнились слезами.

— Вот и ты мне тоже… яблочко принес… и дал, — сказал он тихо.

Но батюшка, всегда разговаривающий громогласно, был непривычен к шепоту и не расслышал того, что произнес больной.

— Я искал… и думал, что это далеко и очень сложно, — в волнении продолжал приват-доцент, — а оказывается, что совсем близко, под руками и на вид такое маленькое, как… как яблочко. Простите меня, батюшка, у меня… нервы…

— Поплачьте, что ж, — ответил батюшка, ничуть не растроганный

— Когда вы вошли я подумал: что может быть в таком упитанном теле и в такой грубой, извините меня, оболочке? А между тем вы принесли мне яблочко.

— Ндээ… — промычал священник.

— «Зачем разговаривать? Не надо разговаривать. И креста тоже не надо. А яблочко хочешь?» — «Яблочко давай!» Ведь этот смертник — я.

— Еще поживете. Что уж вы так? — утешил священник.

— Я — этот смертник. «А яблочко хочешь?» — «Давай яблочко». О, Боже мой, Боже…

Слязкин через пух нащупал головой края старой книги, засунутой под подушку, и продолжал:

— Я искушал Бога. Я просил Его послать мне час испытания. Потому что не могу дольше жить в позоре и на дне темной ямы. С головы до ног я выпачкан, батюшка. Я ничуть не брежу. Наклонитесь, батюшка, чтобы я мог поцеловать вас.

— Отчего же? Облобызаемся, — с готовностью отозвался священник и грузно наклонился над больным.

Голубые детские глаза, которые совершенно не гармонировали с морщинистым древним лбом, доверчиво глядели на священника.

— Я чувствовал, что увижу вас, — сказал приват-доцент с необыкновенным убеждением и прищурился. — Я именно о вас думал.

— Возможно, — ответил батюшка нисколько не недоумевая, потому что не задавал себе вопросов, и в три приема поцеловал лежащего, словно дрова рубил.

В этот момент женщина в золотых очках и строгим добрым лицом ввела Яшевского. Кирилл Гавриилович остановился в дверях, полагая, что не туда попал. Он не любил больных, мертвецов, священников, запах карболки, считая все это обидным напоминанием о чем-то неприятном. Батюшка склонил свою огромную голову, которая была в полтора раза больше обыкновенной, и великий человек увидел Слязкина.

— Кирилл Гавриилович! — радостно воскликнул тот. — Полюбуйтесь на меня. Я смертник.

Яшевский, злясь на своего друга за то, что тот навязал ему неприятную ему обстановку, кисло ответил:

— Я был занят срочной работой. Через две недели вы выздоровеете. Зачем устраивать себе такую рекламу?

Бедный Михаил Иосифович надеялся, что встреча будет иной. Впрочем, всю жизнь он так ошибался. Ему постоянно казалось, что когда увидится с тем или другим, — произойдет глубокий, задушевный разговор, который все выяснит и окончательно сблизит беседующих. Несколько десятков лет тосковал он по такой беседе, и ему думалось, что теперь она наконец состоится. Но философ был такой же, как всегда, даже холоднее обычного. Скорбь ущемила обожженное сердце Слязкина.

— Я только вас одного хотел видеть, — сказал он, горестно разочарованный и мягко упрекая.

— Прекрасно. Но ведь вы здоровы. Впрочем, что с вами произошло? — ответил великий человек.

— Они желают изъявить при двух свидетелях свое духовное распоряжение, — вмешался батюшка.

Яшевский принужден был взглянуть на священника снизу вверх, так как был значительно ниже ростом. Это тоже обозлило его: он не любил людей, которые были выше его.

— Вот как, — сказал Кирилл Гавриилович с гримасой. — Конечно, вы все оставите вашей жене?

Приват-доцент университета Михаил Иосифович Слязкин поднял глаза на великого человека, ясно поглядел на него и ответил:

— Я не женат. Я и моя жена невенчаны. Разумеется, я должен сделать распоряжение в пользу моих ближайших бедных родственников.

XXII

Приблизительно через неделю в необычный час утром к великому человеку постучались. Хозяин произнес: «Войдите», но, видимо, сказал это совершенно механически, потому что, когда Александр Александрович Щетинин вошел, он застал философа, углубленного в чтение. Яшевский читал еще несколько секунд пока, случало оглянувшись, не увидел гостя.

Кирилл Гавриилович был доволен, что в числе его «учеников» находился офицер в блестящем мундире. Этот нарядный мундир и огромная, грохочущая по тротуару сабля как будто придавали особенный вес тому, чему учил Кирилл Гавриилович. Прикрывая растопыренными пальцами шею — он был без воротничка — Яшевский приветливо пошел гостю на встречу.

— Я только что умылся… Заинтересовался кое-чем… Хотите чаю, Александр Александрович?

У гостя был внутренне-торжественный вид. Узкие серые глаза под низким покатым лбом были немного воспалены; лицо осунулось и точно постарело; хозяин вскользь заметил, что левый рукав темно-синего мундира был запачкан известкой… Кирилл Гавриилович не любил, когда его видели неодетым.

— Одну минуту, извините, — сказал он и пошел в соседнюю комнату, где быстро привел себя в порядок.

— Могу я говорить совершенно свободно? — спросил Щетинин. Он сидел, сдвинув углом непомерно длинные ноги в узких рейтузах. Его некрасивое скуластое лицо было холодно и неприветливо.

— Речь идет о тайне государственной важности, — начал гость, — а именно о Болгарии.

Философ подошел к двери и запер ее на ключ.

— Болгарии, — повторил офицер и вскользь обронил: — Нас не подслушивают?

— Нет. Я весь внимание, — ответил хозяин.

— Есть проект переменить в Болгарии династию. Нынешней династией недовольны.

— Кто недоволен?

— Здесь, при Дворе. И при иностранных Дворах, — спокойно ответил офицер. — Готовится дворцовый переворот, приблизительно так, как это было в Сербии.

Яшевский кивнул головой.

— Все подготовлено. Об этом хлопочут здесь и во Франции. Скоро все должно решиться.

Философ опять кивнул и быстро стал соображать какую выгоду может принести ему переворот. Такая мысль всегда приходила ему в голову, когда случались крупные события и перемены в жизни народов.