Осип Дымов – Томление духа (страница 20)

Приват-доцент заехал к известному общественному деятелю Сырейскому, который занимал видный пост на государственной службе; его оппозиция правительству как будто тоже была в связи с его службой. Либеральные круги ценили Сырейского, стараясь использовать его влияние в чиновном мире. Когда Сырейский встречался со своими политическими врагами, он горячо жал им руки; тех же, которые сочувствовали его деятельности, но которые не были ему нужны, не замечал и не задумываясь делал им неприятности, часто весьма нечистоплотного свойства. Он жаждал популярности, влияния и народных почестей. Но полемическая брань, направленная по его адресу, оскорбляла его, как пощечина, и лишала сна. Он зеленел от обиды и при встрече с обидчиком усердно жал ему руку.

Слязкин сидел против широкоплечего, мускулистого, немного косящего Сырейского и говорил ему:

— Извините меня, но русский народ насквозь социологичен. Он обновит Европу и скажет всему миру слово справедливости. Я предчувствую его будущее и готов поклясться чем угодно, что русский народ будет владыкой мира.

— Без указок и костылей Запада нам не обойтись, — вставлял Сырейский, соображая где собственно видел своего гостя.

— Уверяю вас, что обойдемся. Что такое Запад? Сплошное мещанство духа и дыхание Вельзевула. Например, русская женщина первая в мире. Потому что она первая. Вся литература наших классиков это — сплошной дифирамб русской женщине-матери. Я счастлив, что могу вам сказать это.

— Известные формы культуры, выработанные на интернациональный рост, обязательны для каждого народа, — отвечал Сырейский, примирившись с красноречивым и восторженным господином.

— Культура! — подхватывал Слязкин. — «Почему Христос должен быть вне культуры?» — говорит наш Яшевский. И он тысячу раз прав. Яшевский светлая голова, выдающийся ум. Я имею счастье считать его своим другом более пятнадцати лет и должен сказать, что такого пустого каменного сердца я еще никогда не встречал. С подобным сердцем нельзя быть великим, и все его идеи не теплее гранитной глыбы на Северном море. Они не стоят ни гроша, клянусь вам.

Он уходил со сверкающими глазами, просидев менее двадцати минут, потому что торопился к другим — к тем, которые знали ускользающий от него секрет жизни.

— Разрешите мне зайти к вам в следующее воскресенье. Я провел чудесное утро, — говорил он в передней и благодарно щурил правый глаз.

Восторженное настроение, вызванное умной беседой с Сырейским, не оставляло его все время пока он ехал к художнику Зеленцову, человеку с застывшим лицом и совершенно белыми, как бы пустыми глазами. Зеленцов обладал огромной энергией, которую он направлял исключительно на то, чтобы как можно лучше пристроить свои картины. Слязкин, ничего не понимая в живописи, бессовестно расхваливал в глаза его картины, и Зеленцов терпел его; кроме того, Михаил Иосифович мог ему быть полезен, как человек близкий к толстому журналу.

— Как ваше дело? Устраивается? — спросил художник, — советую заехать к Нерингу, у него связи с консисторией.

— Я непременно заеду, — отвечал Слязкин, даже не расслышав фамилии. — Сейчас я был у Сырейского. Вы его знаете?

Слязкин прищуренным глазом поглядел на художника и вдруг тонко рассмеялся — словно птица запела.

— У этого человека ничего нет за душой, — убежденно проговорил приват-доцент. — Он ошибается в себе: он не народный трибун. Нельзя утверждать, что Европа сплошное мещанство духа, уговаривая себя тем, что Россия скажет какое-то новое слово. Я люблю Россию, но, извините меня, русский народ абсолютно не социологичен.

Зеленцов засмеялся; он делал это всегда, когда речь заходила о вещах, которые его не интересовали. А не интересовало его все, что не имело прямого отношения к выгодному устройству его картин.

— Вся будущность России еще впереди — говорил через пять минут Слязкин, делая пророческое лицо. — Сила России в ее первобытности, в великом искусстве и том новом слове, которое рвется …мм… из ее недр. Есть нечто пророческое в русском уме и, кто этого не видит, попросту слеп. Русский Христос никогда не будет с культурой. В самоунижении и лапотничестве величие России.

Зеленцов слушал и думал, что именно такой, как говорит Слязкин, Россия и представлена в его пейзажах. Белесоватые пустые глаза художника внимательно смотрели на гостя, вылавливая из его слов только то, что могло иметь касательство к его работам; он внутренне удивлялся силе и глубине своего таланта, который бессознательно выражает то, о чем рассказывает такой умный человек, как Слязкин.

— Я просто счастлив, что догадался к вам заехать, — говорил приват-доцент, прощаясь с Зеленцовым, — потому что после беседы с Сырейским у меня положительно остался скверный осадок. Позвольте мне зайти к вам в следующее воскресенье.

От Зеленцова он отправился к известной филантропке, старой деве-княжне, от нее к священнику Механикову, к актрисе Семиреченской и к доктору Верстову. Он говорил о России, о самовлюбленной пустой душе Зеленцова, о полезной деятельности Сырейского, о гнилой Европе и о великом философе Яшевском, трудами которого должна гордиться страна… В этот день он не обедал, выпивал пятый стакан кофе, всем говорил, что чувствует себя, как дома и уезжал дальше, торопясь что-то узнать или накрыть. Мало-помалу свежий крахмальный воротничок, надетый с утра, оседал, делался мягким и галстук съезжал набок; он чувствовал, что погружается во что-то мелкое, невылазное, тошнотворное, но ехал дальше и врал больше, продавая каждому следующему всех предыдущих…

Потный, усталый, с пустым желудком, выкупавшись во лжи, возвращался Михаил Иосифович домой не подвинув дело о разводе ни на шаг. Он сидел в пролетке, упираясь в спину извозчика черной тростью с серебряным набалдашником.

Стоял ветреный день, который приносит нервным людям необъяснимое беспокойство. Близость замерзающего моря и огромных пространств севера тревожила желанием, которое нельзя было выразить словами. В черных полыньях канала вода бежала мелкой рябью. Думалось, что за терпеливо вымощенными улицами и последним рядом фонарей расстилаются безмерные поля и шумят низкорослые леса, забитые морозом, ветрами и короедами. Без дорог, в тусклых красках расстилаются, расползаются они по всему северу, и, выдавливаясь из беременной земли, веками зреет в них мысль, глухой отголосок которой доходит до городов. Надо широко раскрыть глаза и уши и сквозь определившиеся формы и шаблоны различить то, чему еще нет места и что говорит о вновь рождающейся правде… «Я ничего не слышу, — думал приват-доцент, грустно улыбаясь. — Но я расспрашиваю тех, кто слышит и видит. Все, кто ищет — братья мои, и они в сердце моем»…

Теперь, когда не видел людей, он любил их; без слов благословлял он дома, двери, за которыми жили его незнакомые братья, улицы, по которым они шли, магазины с готовым платьем, которое они наденут.

Его сердце дрожало от умиления, он поводил руками по воздуху, словно дирижировал, и пристально всматривался просветленными глазами в темнеющий город.

Беспокойная тоска охватила его. Он думал, что пора наконец явиться новому пророку, который один только может спасти его…

XV

Визиты и хлопоты по разводу в течение целого дня утомили Михаила Иосифовича. Демократическое настроение, вызванное холодным обливанием, прошло; он бродил по своей небольшой квартире и не знал как убить вечер. Ему мерещились ярко освещенные гостиные, умные люди, умные разговоры; там что-то делают и говорят без него. Несколько знакомых имен пришло на память; но, когда он решил ехать в один дом, выходило, что в другом гораздо интереснее. День беспощадно кончался и до наступления черной ночи, похожей на смерть, хотелось еще что-то узнать, куда-то выскочить. В продолжении многих лет мучил его вопрос: как провести вечер? Каждое утро он думал, что к вечеру случится что-то, его позовут, и наконец-то он будет среди своих…

В передней позвонили: Слязкин живо спрятался за дверь, высунув длинный нос и жадно прислушиваясь. Катерина долго возилась, отпирая дверь, и приват-доцент мысленно сказал ей «дура». Потом он услышал разговор, но не узнавал голоса. Катерина отвечала что-то невразумительное, и гость готовился уйти. Распаляемый нетерпением и страхом остаться одному, Слязкин, приняв вид добродушного хозяина-хлебосола, вышел в переднюю.

— Я принес вам переводы, — сказал гость, и Слязкин узнал голос Марка Липшица, которому на днях дал небольшую работу. От посещения Липшица приват-доцент ничего не ждал; но было поздно сбросить с себя вид гостеприимного хлебосола, и Михаил Иосифович молвил:

— Милости прошу. Превосходно сделали, что зашли. Я именно о вас думал.

Гость вошел, потирая красные озябшие руки. Этот характерный жест напомнил что-то Слязкину; он умилился и одновременно стал желать, чтобы Липшиц скорее ушел. Но хлебосол уже успел сказать Катерине:

— Катеринушка, дайте-ка нам самоварчик и закусить, чем Бог послал.

— Вы непременно должны познакомиться с Яшевским, — продолжал он, обращаясь к гостю и думая, что хорошо бы его сбыть великому человеку. — Это огромный ум, современное светило. Он поможет вам разобраться во многих вопросах.

— Каких вопросах? — удивился Липшиц.

Слязкин тоже не знал какие вопросы должен разрешить Липшицу Яшевский и ответил на авось: