Осип Дымов – Томление духа (страница 22)

— Язык! — вскричал Слязкин, как ужаленный. — Язык? Я вам не уступлю ни звука из этого священного чудесного языка. Я не расстанусь ни с одним начертанием квадратного шрифта! Прошу покорнейше меня извинить.

— Позвольте! В конце концов язык — только средство, временное вместилище мысли.

— Квадратный шрифт, которым написана священнейшая книга человечества! А!

— Если еврейство отказалась от территории, на которой совершалась его история, то язык…

— Если бы мой отец только слышал это!..

— Современное новое еврейство… — начал было Линшиц, все более удивляясь неожиданному отпору. Но Михаил Иосифович не дал ему договорить.

— Простите меня, — промолвил он с резкой торжественностью. — Я вообще не согласен ни с одним словом из того, что вы так талантливо развивали. Ни с одним — извините меня великодушно! Вообще я думаю, что так расправиться с вопросом о еврейском Боге, как сделали вы, по меньшей мере, легкомысленно.

— Но вы же сами… — изумленно воскликнул Липшиц.

— Ничего подобного, дорогой мой! Я только говорил, что о многом думал в бессонницу. Но мне слишком дорого все это… дорого для того, чтобы… мм… Одним словом я рад, что мы провели прекрасный вечер. Который час?

Увлечение миновало, энтузиазм погас. Улыбочка, витавшая вокруг губ и уголков глаз, теперь ушла глубже; их лица были приветливо-холодны. Это был искусно подделанный грим умного человеческого образа.

— Заходите как можно чаще, — пригласил Слязкин, провожая гостя в переднюю. — Сегодняшний день с самого утра был для меня необыкновенно удачен, если не считать одного незначительного обстоятельства. Как вы думаете: он скоро умрет?

— Кто?

— Разве необходимо произнести имя нашего величайшего современника? Безжалостная смерть пригрозила ему своим костлявым пальцем. На этот раз он не вывернется. Кстати…

Он вспомнил что-то и тонко засмеялся, искривив рот и прищурив глаз.

— Кстати! Я могу вам помочь. Моя жена открыла кулинарные курсы. У нее нечто вроде пансиона. Мы живем врозь, но между нами, конечно, самые дружеские отношения. Она мой ангел-хранитель. Одним словом, вы можете у нее очень дешево устроиться. Я вам дам записку и завтра сам заеду. Это прекрасная женская душа.

Липшиц искренно поблагодарил, сознавшись, что не знал, где ему завтра пообедать.

Когда дверь захлопнулась оба с неприязнью вспоминали друг друга. С неудовольствием думали они о новой встрече.

XVI

Нил Субботин расстался с братом и переехал на окраину города. Недалеко от него, через улицу, в скромной комнатке поселилась Женя.

Она была почти равнодушна к тому, что с нею происходило. Как будто все, что она переживала, было только случайностью, а настоящая жизнь должна была начаться в каком-то другом месте. Теперь ей было безразлично какое платье надеть, удобно ли в комнате, хорошо ли причесана. Через неделю она совершенно забыла о той жизни, которою жила около трех лет. Она получила работу в магазине шляп и зарабатывала в десять раз меньше того, что имела раньше, но была довольна, всегда ровно-оживленная и приветливая. Прежние привычки исчезли, и только изредка она спрашивала с покорным видом рабы, не верящей своей свободе:

— Можно купить папирос с золотым мундштуком? Впрочем, если не хочешь, то не надо.

Нил, мечтавший об особенной жизни, которая преобразит Женю и соединит их обоих цепью труда и правды, был озадачен тем, как просто и неприметно в два-три дня установилась новая форма их существования. Первое время он думал, что это только начало, а потом придет и главное — то, что смутно ждалось с самой осени… Но проходили дни, жизнь укреплялась в своей колее и уже не обещала измениться. Зимние бессолнечные дни, однотонно-ровные, с быстро наступающей темнотой шли непрерывным рядом… Работа в магазине шляп отнимала у Жени почти весь день. Нил отправлялся в университет или читал дома литографированные записи профессорских лекций. За обедом в кухмистерской они встречались. Женя сообщала ему, что сказала хозяйка, что сказала заказчица, кто уплатил, кто грубил… После обеда опять расставались до вечера, когда вместе гуляли по занесенным снегом улицам мимо небольших деревянных домов и белых холодных церковок.

Он думал: «Что же будет дальше?» — и видел, что она совершенно не задается этим вопросом. Женя жила так, как будто эта жизнь может продолжаться вечно или же — оборваться сегодня вечером… Те несколько дней, когда ревность, ощущение вины перед нею и внезапно проснувшаяся молодая чувственность кинули его к ней, уже прошли и вспоминались с легким осадком неприязни. Теперь их отношения носили форму теплого, дружеского единения. Со стороны казалось, что эти молодые люди которым вместе было менее пятидесяти лет давно женаты, воспитали несколько детей и живут рядом, связанные привычкой и общими воспоминаниями.

Они гуляли по темным безлюдным улицам мимо низких двухэтажных домов… На ней давно уже не было прежней пышной шляпы с пером, полученной в кредит. Она перестала румяниться и подводить брови, сделалась некрасивее и ниже ростом. Пышное сооружение из фальшивых волос и локонов исчезло и голова сделалась маленькой, как у больной девочки. Теперь она ничем не отличалась от любой девушки-работницы… У Нила отросла борода, которая почему-то придавала лицу что-то польское.

— Пройдет зима, — говорил Нил, — я сдам экзамены и на лето мы уедем куда-нибудь в деревню.

— Хорошо, уедем, — шепеляво отвечала Женя и улыбалась широким ртом, в котором каждый зуб был посажен отдельно. — Мне полезно будет отдохнуть в деревне.

Она говорила о своем теле, как о предмете, который ему нужен и который поэтому надо беречь. Нил не понимал этого, но легкое чувство пренебрежения заставляло его менять тему.

— Главное, чтоб недорого. Наши деньги подходят к концу.

— Деньги? Да, конечно, — рассеянно отзывалась Женя.

Этот тон также задевал его; с необыкновенной легкостью, свойственной всем женщинам — честным и нечестным — устроившимся около мужчины, она сбросила с себя денежные заботы, свалив их на его плечи.

— Помнишь, ты говорила, что хотела бы снять квартиру и сдавать комнаты, — холодно начал Нил.

— Конечно, было бы славно, — рассудительно и равнодушно ответила Женя. — Ты жил бы у меня. Я строгая хозяйка. У меня ни-ни…

Она ущипнула его и лукаво-цинично подмигнула, намекая на то, что в ее квартире будет соблюдаться строгая нравственность.

Нил механически отдернул руку, избегая ее прикосновения. По своим взглядам Женя была строгая мещанка: она осуждала проституцию, говорила дурно про тех девушек, которые сходились с женихами до свадьбы, твердо знала, что ребенок родившийся в законном браке одно, а вне брака — другое. Субботин чувствовал, что свою теперешнюю жизнь она не уважает и отличает от прежней лишь постольку, поскольку она спокойнее и безопаснее.

— Ты хочешь, чтобы я женился на тебе? — спросил он ее недружелюбно.

Она покраснела.

— Одна моя знакомая, Лида, вышла за лавочника, и теперь ей хорошо. Они в театр ходят.

— Так ты хочешь?

— А прежде была такая. Гуляла со всеми, а раз заболела.

В первый раз Субботин увидел, что у этого существа, с душою ко всему привыкающего животного, есть свое сокровенное желание. Она потянулась поцеловать его, он инстинктивно отвернулся и поцелуй достался щеке.

— Впрочем, как хочешь, голубчик, — поспешно заметила она. — Мне и так хорошо, что ты со мной.

С тех пор как Женя оставила прежнюю жизнь, исчез ее неестественный, почти мистический страх перед больницей. Вместе с ним ушло то единственное, что, хотя и своеобразно, но все же регулировало ее существование, внося в него ценность и подобие смысла. Страх больницы был для нее то же, что для дикаря страх перед грозным божеством: надо так жить, чтобы его не разгневать. Теперь регулятор отнят, и нечем было дорожить; другие болезни, так называемые, честные, не пугали ее: их не надо было скрывать и они не отвратили бы от нее никого… Жизнь сделалась легкой, поверхностной, не пугающей и более или менее устроенной.

— Что же будет дальше? — спросил Субботин с почти намеренной жестокостью.

— Не знаю. Ты ведь мой муж, — сказала Женя, вкрадчиво и полуцинично улыбаясь.

Он подумал, что Женя не удерживает его, и что она легко вернется к своей прежней жизни.

Мысль о том, что он может покинуть ее, иногда приходила ему в голову; но это не было сожаление о случившемся. Спокойно и твердо думал Нил о своей жизни. Напряжение сил, пережитое осенью, отвергнутая любовь и ряд вопросов, ставших перед ним, привели к работе над собой и дисциплинировали волю. Он оглядывал недавнее прошлое, как путешественник, взобравшийся на гору, оглядывает пройденный путь. Прохладный воздух обвевает его, он дышит спокойно и глубоко. Впереди ровное плоскогорье, и твердой поступью продолжает путешественник свою дорогу…

Далее Нил понял, что в жизни нет скачков, и существование человека неприметно совершается не во внешнем, а во внутреннем. Он присмотрелся к Жене, и ему казалось, что в ровном, приветливо-равнодушном тоне, с каким она принимает жизнь, улавливается скрытая мудрость. Отсутствие энтузиазма и внешней радости не поражали его больше.

— Если у нее всегда было чистое сердце, — думал он, — то новые формы, которые оберегают ее, не должны показаться необычными. Она не замечает их, как не замечает человек свежего воздуха, которым дышит.