Оса Эриксдоттер – Фаза 3 (страница 70)
Ничего страшного. Они так долго ждали друг друга, что несколько недель разлуки ничего не изменят. А теперь вообще не о чем говорить – скоро надо собираться и ехать домой. От этой мысли ей становилось грустно.
– Возьми еще картошки. – Она придвинула к отцу закопченную кастрюлю.
– Ну нет, Тыквочка, больше не могу.
– Рыба изумительно вкусная.
– Ничто не сравнится с только что пойманным окунем.
Селия посмотрела на отца с беспокойством – он не осилил и половины.
– А как ты себя чувствуешь?
– Устал немного.
Тед встал, сделал пару шагов и снова сел – только не на стул, а на деревянный диванчик с клетчатыми подушками. Рядом с диванчиком полка с глянцевыми детективами и охотничьими журналами, на стене керосиновая лампа, но читать он не стал. Прислонил подушку к подлокотнику, лег и закрыл глаза.
Веки запавшие, подметила она. Ничего страшного. Он совершенно нормален. Устал – и что тут удивительного? Она и сама устает к вечеру. Весь день на ногах.
Или она принимает желаемое за действительное?
Селия выкинула остатки в ведро под раковиной, полиэтиленовый пакет из-под картошки – в отдельную коробку. Здесь всегда чувствуется сырость, дом стоит совсем близко к воде. Если понюхать подушки, ощущаешь легкий запах плесени, хотя, наверное, просто мерещится. Логика простая – при такой влажности не может не быть плесени, и мозг сам синтезирует этот запах. В углу старинный чугунный камин, светлые бревенчатые стены – все для любителей уединения на природе.
Сегодня они весь день плавали на байдарке. Сразу после полудня наткнулись на стайку играющих выдр. До чего же они забавные, эти выдры, а скорее всего, выдрята – кидались друг на друга со смешным писком, начинали бороться, потом разбегались, и все повторялось сначала. Короткая безобидная схватка, смешной писк, побег – и снова в бой. Отец буквально сиял, смеялся, прикрывая рот рукой, чтобы не спугнуть, даже попросил ее не грести – ему хотелось подольше понаблюдать за игрой грациозных пушистых зверьков.
Пожить с отцом в таком божественном месте – просто счастье. Почему ей раньше не приходило в голову?
Уже поздно, но еще светло – здесь, на севере, ночи очень короткие. По светящемуся изнутри, как жемчуг, небу медленно плывет полупрозрачный стеариновый месяц. До канадской границы час с небольшим. А дальше лес еще гуще, еще непроходимей – настоящий канадский лес. До Бостона – световой год.
Не только до Бостона. До всего на свете. Человек исчезает, и никто этого не замечает. Проходит время, появляется кто-то другой, занимает его квартиру, выкидывает в контейнер все, что ему кажется ненужным… Во всемирном молчании, в котором они прожили эти две недели, было что-то, что заставило ее усомниться, есть ли в человеческой жизни хоть что-то постоянное, что сопровождает его от рождения до могилы и остается после его ухода?
Вот бы подольше задержаться здесь, ловить рыбу и собирать поспевающую чернику и бруснику… Ей даже думать не хотелось, что через несколько дней придется возвращаться в Портленд. Сразу бросало в дрожь, как только в памяти против воли возникали длинные тоскливые коридоры с предсмертным мерцанием ламп под потолком.
Вытерла руки и посмотрела в окно. Рыжая белка, проворно взбегавшая по стволу, словно почувствовала ее взгляд, остановилась и неодобрительно глянула черными глазками-бусинками. Если бы умела говорить, наверняка сказала бы: “И с чего это ты на меня уставилась?”
– Сыграем?
Селия вздрогнула от неожиданности и обернулась. Тед уже встал и неторопливо тасовал колоду.
– С удовольствием.
Отчего так волнует это призрачное освещение северной ночи? И эта белочка… Зверьку давно пора устроиться на ночлег. Посмотрела на отца – да, вид немного уставший, но глаза весело блестят. Несомненно, такая жизнь доставляет ему удовольствие, даже не удовольствие – счастье. Розовые от непреднамеренного загара щеки, мягкая улыбка.
Взяла со стола пять карт и глянула. Неплохо. Без одной карты стрит. Не хватает восьмерки.
Они играли в покер почти каждый вечер. А чем прикажете заняться после захода солнца? Иногда Тед, невзирая на ее протесты, пытался поддаваться, как будто она все еще была ребенком, радующимся каждой победе.
Над ухом тонко загудел комар. Селия хлопнула себя по шее – никакого эффекта.
– Откуда они берутся? Все окна в сетках.
– Где-то есть дырочка. Комары в это время года очень маленькие.
Она улыбнулась. Вряд ли теория отца о неудержимом росте комаров в течение лета имеет под собой основания. Представила комара в августе – наверняка будет как оса. Вспомнила рассказы Дэвида о детстве в Миннесоте. Она почти его не знает… Он в Нью-Йорке, от Бостона несколько часов на машине. Мысленно произнесла:
– Тыквочка?
– Прости, папа. Задумалась. – Селия поправила карты так, чтобы они лежали ровным веером. – Мне одну.
* * *
Адам ждал своей очереди в поликлинике Четырнадцатого округа, довольно близко от дома. Позвонил записаться в лабораторию, а медсестра на коммутаторе уговорила его сходить к врачу – заглянула в журнал и напомнила, что он ни разу не проверял здоровье после школы. Тест на ВИЧ он сделал несколько лет назад, знакомый парень напугал его статистикой заболевания в Нью-Йорке, но с той поры немало воды утекло.
Поликлиника располагалась в двух шагах от входа в катакомбы – не особенно подходящее место для тех, кто не хочет думать о смерти.
Он пришел сюда прямо с работы, даже зайти поесть не успел, а ждать пришлось довольно долго. В холле поликлиники было многолюдно. Адаму показалось, что все чем-то раздражены и вот-вот сорвутся. То и дело кто-то вскакивал с места и подходил к окошку дежурной сестры. Какая-то женщина не переставая ворчала – какое безобразие, она ждет уже сорок пять минут, ей нужно откуда-то забирать двух дочерей… и так далее. Француженкам палец в рот не клади, он уже не раз это подмечал. Закалены патриархальной культурой. Когда на человека давят, пружина сжимается. Весь мир изменился, но во Франции патриархат невероятно живуч.
Он посмотрел на свою медицинскую карту, которую ему вручили. Слева столбец “да”, справа – “нет”. В его карте все крестики справа. Он никогда ничем всерьез не болел, ничего не ломал, не переживал сердечных приступов, панических атак, депрессии, у него не было ни гонореи, ни сифилиса. Вообще ничего. Нет, нет, нет… штук тридцать “нет”.
Сифилис…
Смутная мысль, тычущаяся, как слепой котенок, во все углы памяти, внезапно обрела форму. Дрожащими пальцами набрал код и вошел в медицинский журнал Франсуа Люийе. Протокол вскрытия. И еще что-то… Он изо всех сил старался припомнить, что сказал доктор Лагер про одного из пациентов?
В приемной появилась женщина-врач и на французский манер, с ударением на последнем слоге, назвала его фамилию:
– Месье Миллер?
Он поднял голову:
– Да?
– Ваша очередь! – И кивнула на телефон: – Придется выключить.
По длинному узкому коридору они прошли в ее кабинет.
– Извините, что пришлось ждать. В это время дня всегда очередь.
Он сел на кушетку и сразу вспомнил ощущения от медосмотра, который проводила школьная медсестра. Побыстрее бы…
– Сначала измерим давление.
Адам изнемогал от нетерпения. Врач измерила давление, послушала сердце и легкие, проверила уши и глаза и только потом направила в лабораторию.
Когда все необходимые пробы были сданы, Адам, перебегая улицы перед носом возмущенных водителей, помчался домой. Открыл ноутбук и минут двадцать, сам не свой от волнения, вчитывался в протоколы.
Закончив чтение, несколько секунд молча смотрел на потолок. Потом позвонил Дэвиду в Нью-Йорк.
* * *
Роберт прошел по скупо освещенному коридору – на ночь оставляли только приглушенный свет. Несколько дней он посвятил изучению внутреннего распорядка тюрьмы – как он ни старался избегать слово “тюрьма”, оно все время приходило на ум. Пересменок между семью и восемью утра, в это время почти никого нет, дежурные, по-видимому, просто оставляют рапорты о ночных происшествиях, которых, как правило, не бывает. Потом завтрак. Можно даже выйти во двор на короткую утреннюю прогулку. Никто, скорее всего, даже не почешется.
Вместо обычных тапок – кожаные элегантные туфли, темно-серые носки. Гейл почему-то особенно заботили носки, она считала, что неверно подобранный цвет носков сильно портит впечатление. Чистая сорочка, брюки со стрелкой, в одном кармане бумажник, в другом телефон. На потолке, как всегда, жужжит и подмигивает неисправная трубка дневного света. Зеленый бегущий человечек над эвакуационным выходом.
Все двери закрыты. Во время прогулок он обычно заводил беседу с кем-то из пациентов… Роберт всегда усмехался, произнося это слово. Пациенты – это больные. Больные должны получать лечение, а не сидеть по своим камерам. Они интернированные, а потому интерны – вот верное слово. Поначалу он затевал беседу с кем-нибудь из интернов. Многие были старше его, хотя, возможно, и не старше, просто рано состарились. Большинство из Бостона и окружающих городков. В первые дни он не мог представить, что в этом нелепом, пусть даже и огромном здании можно разместить две тысячи человек, но постепенно, походив по коридорам и посмотрев на ряды бесчисленных дверей по обеим сторонам, пришел к выводу, что да. Вполне возможно. В который раз порадовался, что не страдает клаустрофобией. Мир человека в нем самом, а не в его окружении. Так он считал всегда, а теперь убедился в своей правоте. У него были книги, был большой блокнот, куда он заносил мысли и наблюдения. Его не раз посещала мысль, что неплохо бы написать книгу обо всей этой истории, одновременно остросюжетную и назидательную. Когда все будет позади, разумеется. Но и не только для этого – ему хотелось зафиксировать абсолютную аморальность происходящего.