Оса Эриксдоттер – Фаза 3 (страница 56)

Зря издеваются. Поселить бы их на пару лет в Швецию. Он помнит, как в июне ни с того ни с сего выпал снег. Это у шведов называется “мягкая погода”. Или “умеренная”. Потом опять подморозило, и лето наступило только к празднику, Дню летнего солнцестояния.

Но главное – темень. Мэн нельзя сравнивать со Швецией прежде всего из-за темени. Ничто не действует так подавляюще, как вечная шведская темнота. А белые ночи? – упрекнул внутренний голос. Нет-нет. Даже самые белые, белее некуда, ночи не компенсируют этот зимний мрак. Тот, кто однажды покинул эту удручающую темноту, возвращаться уже не захочет.

Он с благодарностью посмотрел на взъерошенное море, на катящиеся к берегу волны, на глазах обрастающие белыми гребнями. Эта страна его спасла. Сделала человеком. Когда они приезжали в Швецию, возникало ощущение, что там для них нет места. Они говорили чересчур громко, ловили на себе удивленные взгляды. Чересчур маленькая, чересчур функциональная мебель, да и вся обстановка, люди не хотят выделяться, на любую твою фразу, неважно, согласны они или нет, отвечают precis: именно так, вы правы. Лиза испытывала примерно те же чувства, что и он.

Отлив. По оголившимся мокрым скалам бродят птицы. Баклан расправил крылья и стал похож на священника, благословляющего прихожанина после исповеди.

Беньямин Лагер вырос в одной из самых красивых стран на земле, если не вспоминать о климате, но здесь, в Каско Бэй, пейзаж совершенно сказочный. Неестественно розовый, будто подкрашенный закат, резкий и приятный запах оставшихся после отлива водорослей.

Он вытащил телефон, сфотографировал и посмотрел на результат – нет, даже современная техника с головокружительным количеством пикселей не в состоянии передать эту красоту. Сунул телефон в карман. Баклан снялся со скалы и улетел охотиться. Беньямин проводил его взглядом и подумал о стариках в больнице. У них даже нет возможности насладиться этим фантастическим пейзажем. Только немногим – тем, у кого окна выходят на море. У остальных единственное развлечение – телевизор и библиотека для немногочисленных любителей книг.

Две тысячи стариков и старух, лишенных последней в жизни радости – общения с родными. Почему-то эта цифра – две тысячи – казалась ему особенно жуткой, он даже время от времени повторял про себя: две тысячи. Должно быть, потому, что ему никак не удавалось представить их всех вместе, они прибывали небольшими партиями и тут же исчезали в недрах огромного здания. Как назвать это почти не утихающее беспокойство? Угрызения совести? Он и раньше работал в домах престарелых, но никогда не слышал, чтобы люди кричали от одиночества. В нормальной жизни поколения не изолированы друг от друга, дети встречаются с родителями, с родителями родителей – а тут эти цепочки обрублены единым махом, беспощадно.

Родственники… вряд ли они приедут. Даже если будет дано послабление. То есть кое-кто наверняка приедет, но далеко не все. Жужжащие от посетителей коридоры, слезы и объятья – ничего такого ожидать не стоит. Иллюзия, не более того.

Пискнул пейджер. Беньямин, наращивая шаг, пошел к зданию. Сестра, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, ждала его у дверей.

– У больной припадок… Она ревет, как… Шестьсот пятьдесят четвертая палата.

Они добежали до нужного отделения. У двери неподвижно, как статуя, стоит охранник. В палате на полу около кровати лежит женщина, рядом с ней на корточках – еще одна сестра.

– Миссис Реш? Генриетт?

Странная поза – скорчилась, спрятала голову. Видны только курчавые черные волосы. Широкие бедра, тренировочные брюки немного сползли, обнажив полоску темно-коричневой кожи.

– Как вы себя чувствуете, Генриетт? Я помогу вам перебраться на постель.

Беньямин протянул к ней руку и тут же отдернул – женщина начала извиваться, как змея.

– Я так много думаю, – проскулила она странным голосом, будто подражая какому-то персонажу из мультфильма; толстые, как напившиеся крови пиявки, губы почти не шевелятся, как у чревовещателей. – В голове грохочет и грохочет.

– Да, я понимаю.

Внезапно она уставилась на него черными вытаращенными глазами.

Пустые глаза, подумал он.

– Я не хочу больше их видеть! – сказала она тем же неестественным голосом.

– Кого, Генриетт?

– Их! – И опять заревела, горько и монотонно. Схватила с постели подушку и зарылась в нее лицом.

Доктор Беньямин Лагер закончил серьезные курсы психиатрии и прекрасно понимал, что в таких случаях уговоры бесполезны. Только ждать.

Дальше все происходило как в рапиде. Генриетт Реш подползла к раковине, схватила стакан, мгновенно разбила и начала осколком резать себе щеки. Лицо мгновенно залила кровь.

– Охрана! – отчаянно закричала сестра, бросилась к двери и нажала красную кнопку тревоги.

Беньямин успел перехватить руку обезумевшей женщины, а другой обхватил ее изо всех сил, стараясь удержать. Кровь залила рукав халата.

* * *

– А если бы ты не родился человеком, каким зверем ты хотел бы стать?

Матьё взял со стола бутылку пива и отпил глоток. Они сидели в баре на площади Республики. Он пригласил Адама на вернисаж, но оказалось, что до открытия еще почти час.

– Каким зверем? Охотнее всего я останусь человеком.

Типичный Матьё. Охотнее всего… Как только надо дать определение, уходит от ответа.

Матьё заметил реакцию Адама, улыбнулся.

– Вообще не ответил, – упрекнул Адам. – Я же сказал – если бы не родился человеком. Как можно остаться человеком, если им не родился?

– А-а-а… Ну стал бы птицей. К примеру. Или дельфином. Или гепардом.

– Гепардом?

– Самый быстрый зверь. Давай, скажи уже! Не тяни!

Адам растерялся:

– Что я должен сказать?

– Ведь ты задал вопрос только для того, чтобы я переспросил: а ты? В какого зверя хотел бы превратиться ты?

– Ничего подобного. Спросил, потому что хочу лучше тебя узнать.

– Адам! Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо еще. – Матьё задумался, сделал еще глоток. – Волк. Тебе надо было родиться волчонком. Ты любишь одиночество.

Адам удивился. Хотел было возразить – о чем ты? Большинство волков живут в стае. Но промолчал. Матьё знает его не так уж плохо.

Если кого-то любишь, дай ему свободу. Все так говорят, но смириться с этим трудно.

– У нас еще пять минут. – Матьё запрокинул голову и допил остатки пива. Вытер рот, весело глянул на Адама: – Пора, мой волчонок.

Город уже надел свой летний наряд. То и дело приходится обходить столики бесчисленных кафе, занявшие все тротуары. Идешь как в лабиринте, да еще увиливаешь от велосипедистов. Сотни людей – непрерывный веселый шум, перемежаемый взрывами смеха.

Матьё перебежал улицу, остановился у дверей выставочного зала и помахал Адаму рукой:

– Не застревай, chéri!

Адам расплылся в глуповатой улыбке. Французский – всего лишь один из множества языков, но до чего же красивый!

Скоро придется открыть глаза и проснуться, подумал он, но зачем же заставлять себя просыпаться заранее?

* * *

– Нужна помощь, – сказал Беньямин, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно более убедительно.

Весь вечер они возились с Генриетт Реш – останавливали кровь, перевязывали. Первая пациентка в Портленд Бейсайд, которой понадобилась медицинская помощь. Умудрилась порезать даже глаз, пришлось наложить повязку.

Беньямин просмотрел всю ее историю болезни, изучил даже МРТ-срезы самого первого обследования – и ничего странного не заметил.

– А что случилось? – На экране блеснули квадратные очки доктора Нгуена. Свежевыбритое лицо. Беньямин невольно улыбнулся. Не одна Генриетт, ученый тоже порезался.

– Аутоагрессия. Я просмотрел МРТ-картинки и ничего не увидел. Нужна ваша помощь, – повторил он.

– Аутоагрессия?

– Ничего сверхъестественного, нанесла себе резаные раны осколком стекла. Хотелось бы слышать мнение специалиста. Я имею в виду не специалиста по резаным ранам, хотя не мешало бы пройти курс, – пошутил он. – По магнитному резонансу.

Беньямин посмотрел на соседний экран – большой, но разделенный на клеточки величиной со спичечный коробок. Сюда выведены все камеры наблюдения. Достаточно щелкнуть по клеточке – и любая часть здания развернется во весь экран. Коридоры, двор, который здесь называют садом. Прогулки два раза в день, но график почему-то постоянно меняется.

– Если у вас есть время…

– Фамилия? – перебил его Нгуен.

– Реш. Генриетт Реш.

– Женщина?

– Ну да. Конечно, женщина. Генриетт.

– В каком она состоянии?

– Дезориентирована. Повредила глаз. Говорить отказывается. – Беньямин тут же вспомнил единственную произнесенную больной фразу: я не хочу больше их видеть. – Эмоциональная изоляция в каком-то мрачном сегменте сознания.