Оса Эриксдоттер – Фаза 3 (страница 40)

– По-моему, это первый комплимент, что я от тебя слышу, Селия. Уж не сплю ли?

– Бывают сны и поприятнее.

Он засмеялся.

– Я приезжаю в Бостон двадцать седьмого и приглашаю тебя поужинать.

– Посмотрим, успею ли я проголодаться.

– Ничего, подожду. Я терпеливый.

Спасибо Дэвиду – в первый раз за весь день отпустило сосущее чувство тревоги. Он и вправду выглядит очень усталым. Для него-то вся эта история в тысячу раз тяжелее, чем для нее. Поэтому и Эндрю дергается и не находит себе места. Их ответственность гораздо выше, чем ее.

Все это так, но у них нет отца, который получил первую дозу Re-cognize. Если они собираются “установить наблюдение” за пациентами, это коснется и отца тоже. Отменят вторую дозу, а значит, он ее тоже не получит. Но без второй дозы, это-то они уже знают, болезнь неизменно возвращается. Даже представить было страшно, что она может опять его потерять.

– Селия? Не грусти. Поверь мне, все обойдется.

Как хотелось бы ему верить…

– Я поговорю с Скольери, пока он не успел наломать дров. – Дэвид встал. – Потом еще созвонимся.

И исчез с картинки, уступив место полуденному нью-йоркскому солнцу, яркому, как прожектор.

* * *

– Никель за твои глубокие мысли.

– Переоцениваешь. Больше цента никто не дает.

Матьё не понял шутку, хотя если бы Адама спросили, в чем она заключается, он вряд ли смог бы объяснить.

Он лежал на футоне в квартире Матьё на Старой Храмовой улице. Матьё пристроился рядом в кресле. На потолке укреплена стальная вертушка, на стенах замысловатые конструкции, тоже из металла. Непривычный утренний, еще неяркий, свет – Адам ни разу не был у Матьё утром.

– Никак не могу отделаться от мысли… – Он проанализировал все события от начала к концу, потом от конца к началу – и ни к чему не пришел. – Почему только мужчины?

– Ты имеешь в виду эти стариковские атаки?

– Как ни называй. Такой же мозг, один и тот же препарат. Равномерное разделение по полу, сколько мужчин, столько и женщин – приблизительно, конечно. Но этот дикий побочный эффект только у мужчин.

Матьё пожал плечами:

– А разве не все террористы – мужчины? Если не считать шахидок.

Адам посмотрел на Матьё долгим взглядом. Невероятно – друг впервые разрешил ему остаться до утра.

– Да, это точно. Но все равно. Если мы что-то не предусмотрели, то хоть одна должна была бы проявить симптомы агрессии.

– А откуда тебе знать, что прелестные дамы их не проявляют, эти твои симптомы? Или тебе не известно, что женщины намного умнее? Они не хватаются чуть что за “калашников” и не крошат людей на улице или в супермаркете. Подтолкнуть на скользкой скале – это пожалуйста. Или яд подсыпать. А такое в новостные ленты попадает редко.

– Не знаю, не знаю… – Он, разумеется, допускал и такую возможность: женщины действуют, не поднимая шума, вполне могут маскировать убийство под несчастный случай. Но все родственники получили подробные инструкции, не только устные, но и письменные. Это заняло чуть не полгода – разработать матрицу действий для родственников. При малейшем отклонении в поведении они должны звонить и сообщать. – В том-то и дело. Не только я, никто ничего не знает.

Селия перекопала тысячи анализов и МРТ-срезов. Выяснилось, что да, у некоторых пациентов, даже не у некоторых, а у многих, уменьшается норадреналиновое ядро. И что? Конечно, определенная странность присутствует, но такое уменьшение выявлено меньше чем у пятидесяти пациентов. Цифра “пятьдесят” выглядит внушительно, однако госпожа статистика напоминает: уменьшение ядра происходит в двух с половиной процентах случаев. За гранью статистической достоверности. Что это значит? А вот что: если делать МРТ всем без исключения, то, скорее всего, наткнешься на те же два с половиной процента. И придется признать гипотезу ошибочной. С такой статистикой даже статью не напишешь. И уж тем более не решишь проблему.

Адам вздохнул. Ему не хотелось об этом думать и еще меньше хотелось продолжать этот разговор.

– Забудь про женщин. Я решу эту проблему завтра.

Матьё расхохотался:

– Решу завтра… Вот и сделать бы это “решу завтра” девизом всей жизни.

Адам тоже засмеялся. Он вдруг обнаружил, что ему это по силам! Заставить себя не расчесывать болячку, переключиться. И сразу вернулось ощущение счастья. Впервые Матьё позволил ему остаться на всю ночь. Они встретились накануне, пили вино, танцевали. Потом пошли домой к Матьё. Разговаривали, занимались любовью, уснули, обнявшись, и проснулись в той же позе, с переплетенными ногами.

– Bonjour, – прошептал Матьё, дыша ему в шею, и звучание этого “бонжур”, первого французского слова после “мерси”, которое он узнал, показалось ему сказочно красивым. – Доброе утро.

А теперь уже и не утро. Они разговаривали, не вставая, не меньше часа. Потом Матьё показал свою новую работу. Сидит в трусах в вельветовом кресле и объясняет, что к чему и что это должно означать. Объясняет малопонятно, но до чего же он красив! У Адама даже сердце защемило.

Наконец он заставил себя одеться – надо было во что бы то ни стало попасть в институт.

– Иди, спасай мир, – засмеялся Матьё на прощанье.

Уже на выходе из подъезда Адама догнала эсэмэска:

Приходи после работы. Я с тобой еще не разделался.

Адам шел по еврейскому кварталу Парижа, чувствуя себя как герой голливудского фильма о войне. Мальчонка в кипе обогнал его на самокате и неожиданно поздоровался. И женщина в пекарне помахала рукой – счастье заразительно.

– Прелестное утро, не так ли, месье?

Еще бы не прелестное!

– Отличное! Отличное утро, мадам! Давно такого не было.

Еще несколько шагов – и книготорговец, таскающий в машину ящики с книгами, прикоснулся к черной традиционной шляпе. Шляпа в Париже – большая редкость, никто не носит головных уборов, а варежки вообще разве что для малышей.

– Бонжур, месье!

Бонжур, бонжур, бонжур! Побольше вам книголюбов!

Адам перебежал улицу Риволи под вой гудков и проклятия водителей – чепуха, в такой пробке невозможно попасть под машину.

В метро сонно и пусто, почти нет пассажиров. Ничего удивительного, одиннадцать часов, нормальные люди давно на работе, и для ланча еще рано.

Женщины у него за спиной обсуждали случай на границе со Швейцарией. Там строят второй путь железнодорожной ветки, взрывают скалы. Что-то пошло не так – и заряд взорвался чуть ли не в руках одного из рабочих.

– Наверняка ангел-хранитель… – сказала одна из женщин. – Чудо какое-то: его отбросило взрывом, и подумайте только – ни одного перелома.

Адам вздрогнул. Финеас Гейдж. Перед глазами возникла картинка из учебника нейрологии. Череп Финеаса Гейджа.

Выскочил из метро и, не обращая внимания на внезапно зарядивший капризный апрельский дождь, почти бегом пересек бульвар и ворвался в дверь исследовательского центра института нейрофизиологии. Тут же наткнулся на Сами – стоит в лобби и разговаривает с одним из сотрудников. Помахал Адаму рукой, но тот даже не остановился.

В кабинете он бросил куртку на спинку кресла и запустил компьютер. Так… гарвардская медицинская библиотека. Большинство материалов уже оцифровано, но попадаются и фотографии пожелтевших страниц, на экране они кажутся очень древними.

Пронзенный череп Финеаса Гейджа. А вот и история болезни. Сентябрь 1848 года, молодой парень по фамилии Гейдж работает на строительстве дороги в Кавендише, штат Вермонт. Стоит бабье лето – индейское, как это время года называют в Америке. Финеас трамбовал взрывчатку в высверленном в скале отверстии тонким стальным пестиком, и произошел взрыв. Пестик пробил ему череп насквозь с такой силой, что пролетел еще несколько метров, прежде чем упал на землю. Самое удивительное – молодой человек выжил. Выжил, но изменился до неузнаваемости. Спокойный, уравновешенный юноша стал агрессивным, жестоким, для него словно не существовало никаких социальных ограничений.

Один из школьных примеров в американской нейрологии. Когда Гейдж умер, вскрытие показало, что проводящие пути, связывающие лобную долю и миндалевидное тело, полностью разрушены, кора лобной доли повреждена, – и каков результат? Изменения личности! За сто лет до того, как первый американский массовый убийца вскарабкался по пожарной лестнице университетской башни в Техасе.

Адам довольно долго сидел неподвижно, вглядываясь в пробитый череп на фотографии. Еще один снимок. И еще один.

Uncinate fasciculus. Крючковидный – так называется нервный пучок, связывающий лобную долю с миндалевидным телом, сокращенно UF. Его травматическое, онкологическое или воспалительное повреждение – классическая причина изменения личности.

Он был такой приветливый, рассказывала медсестра в “Кулике” об Эрике Зельцере. Никогда не скупился на комплименты.

Перешел на другой сайт, где под защитой сложного пароля хранились МРТ-картинки, которые чуть не по двадцать часов в сутки рассматривала Селия, пытаясь найти хоть какие-то закономерности. И не только она. Искали, искали, высчитывали миллиметры и направления.

Искали очень долго, как теперь понял Адам. Сто семьдесят пять лет. С тех пор как сообразили, что изменение личности Финеаса Гейджа связано с разрушением лобной доли. Сообразить-то сообразили, но дальше дело не пошло. Мозговые клетки иногда восстанавливаются, но гораздо медленнее, чем клетки других органов, годами. Помочь этому процессу невероятно трудно, всегда есть риск повлиять на что-то другое, о чем мы пока ничего не знаем. Повредишь какую-то структуру – и функция безвозвратно утеряна.