Оса Эриксдоттер – Бойня (страница 69)

Зазвонил телефон. Это еще кто?

След от затянутого пояса на животе напоминает странгуляционную борозду у повешенных. Зачем он сунул руку под зад? Совершенно онемела.

Юхан не снял трубку. Машинально считал долгие, настойчивые гудки.

Хо-Ко умер. Нет, не умер – убит. Он убил Хо-Ко.

Когда же они повесят трубку? Когда же им надоест?

Надо бы встать и ответить, только он не мог вспомнить, как отвечать. Алло? Или просто и твердо: Юхан? В детстве он называл выученный наизусть номер. Четыре-ноль-пять-четыре-три. Нет, мама еще не пришла. Нет, у меня нет папы. Если звонил Хо-Ко, в мгновение ока натягивал шаровары и мчался к развилке – сорок пять секунд. Если перебегала дорогу кошка – ничего страшного, плюнуть трижды через левое плечо, и все дела. Наступил на канализационный люк – тут уж как повезет. Можно и помереть.

Посмотрел на живот.

Правильно, Юхан. Мудрая инициатива.

Опять телефон. Должно быть, служба охраны, хотя они и обещали оставить его в покое на весь день. Но он даже не надеялся, что они сдержат слово. Он так и видел перед собой их физиономии. Что он там делает? Не грозит ли что его безопасности?

Не соединяйте ни с кем, приказал он. Если, конечно, не начнется война.

И соврал. Если бы под окном завыли сирены, он бы вставил в уши затычки. Плевать.

Звал ли его Хо-Ко и на этот раз?

Хо-Ко был убежден – есть границы. Есть границы и есть справедливость. Такой уж он был, Хо-Ко. Доверчив до глупости. Каждый раз, когда мир поворачивался к нему очередной и давно всем известной омерзительной стороной, удивлялся, как младенец. Большие карие глаза, испуганные, как у косули при виде охотничьего ружья.

Опять несколько раз сжал и с силой разжал пальцы. Рука еще не отошла, правда, появилось чувство, что в кожу впились тысячи крошечных иголок. Значит, скоро придет в норму, надо помассировать немного. Надо заставить себя встать. Принять душ. Он не имеет права с головой залезть под одеяло и притвориться, что никакого окружающего мира и в помине нет. На его плечах ответственность за страну. Разве не так он говорит в интервью?

В вашей работе много преимуществ, господин статс-министр. А недостатки есть?

И обязательная ухмылка. Чертовы журналюги. До чего ж он их презирает… Хо-Ко утверждал, что если он хочет скрыть это презрение, то получается так себе. Рано или поздно они тебя раскусят, Юхан.

Мало ли что нес Хо-Ко. Теперь будет молчать.

И потом, разве он не имеет права презирать тех, кто заслуживает презрения? Особенно тех, кто, как выразился Хо-Ко, пытается его раскусить. Им взбрело в голову, что они понимают, с кем имеют дело. Черта с два.

Люди называют вас человеком замкнутым, господин статс-министр. Что вы думаете по этому поводу?

Они и вправду решили, что знают, с кем имеют дело…

На самом деле и понятия не имеют. Стали журналистами потому, что какой-то телевизионный начальник решил, будто они годятся для этой работы. Кому-то показалось, что так и должны себя вести журналисты и интервьюеры – нагло и развязно.

Закон о трудоустройстве. Его закон.

Свалка отходов в Лэннё – тоже его идея.

Швеция должна стать для Европы таким же образцом здоровья нации, как Финляндия стала для всего мира образцом в области школьного образования. Глобальной путеводной звездой. Он стал героем еще на стадии планирования – никто не был настолько радикален, никто не предлагал таких поистине революционных методов. Мало того, никто и никогда в мире не достигал таких потрясающих результатов. Норвегия танцует на пуантах со своими робкими налогами на сахар, французы – подумать только, какая смелость! – стали лепить предупредительные наклейки на пакеты и коробки с конфетами. А в Штатах сделали еще более решительный шаг – обязали указывать количество калорий. Все эти инициативы нелепы, маргинальны и смехотворны.

Фломастер полетел на пол и испачкал паркет.

Так… Ничего не произошло. Не надо ни армейского ножа, ни даже банки с седативами. Устроил сцену, как старая истеричка. Да еще не на публику, а сам для себя. Вообще ни в какие ворота не лезет.

Опять телефон. На этот раз один из мобильников. Его личный, секретный номер.

Что скажешь, глава государства, про магическое число двадцать шесть? Ты, я и пара дюжин устриц?

Сорок лет дружбы. Сорок проклятых лет.

Уперся ладонями в пол и попробовал встать. Голову ломит так, будто накануне выпил пару литров дешевого пойла. Все же встал и тут же схватился за спинку стула, так закружилась голова.

Постоял немного, нагнулся, залез под стол и выдернул из розеток все кабели, один за другим. Выпрямился и покосился на мобильники.

На одном светится имя Макс. На остальных метровые списки сообщений. Что они могут сообщить такого уж важного? Пятьсот ликвидировано, пятьсот пока живы… Все то же дерьмо.

Он устал.

Матово отсвечивает огромный черный экран компьютера. Рядом с клавиатурой пачка утренних газет, еще не просматривал. Справа плоский ящик с чистой бумагой, аккуратные папки со списками. Организация. Если смотреть в корень, любое дело упирается в одно и то же: организация. Организация и секретность.

Не трепли языком, говорила мать. А он нарушил этот завет. Трепал языком, а рядом сидел Хо-Ко. Там, где он сидел всегда, в одном и том же кресле.

Он сильно прижался животом к спинке стула. Братоубийство… Как был наказан убивший Авеля Каин?

Покосился на живот. Кривые линии показались очень яркими, ярче, чем были, когда он их рисовал.

Бабушка Хо-Ко была поварихой. Мать – эффектная, стройная дама, всегда прекрасно одетая, на высоких каблуках. Иногда лежала пластом, страдая от мигрени, иногда к ней приходили мужчины. Хо-Ко избегал разговоров на эту тему. Исчезнувший отец был охотником на слонов, как он иногда сообщал под секретом. Правда, в другой раз отец искал алмазы, но тоже в Африке.

В жизни он любил трех женщин – Нору, Эллен и Марлен. Как-то взял с собой Юхана в Варшаву, провести вместе первое лето после гимназии. И пофотографировать, конечно, – Хо-Ко выбрал себе профессию очень рано. В Польше пили до одурения.

Хо-Ко всю жизнь боялся собак…

Сорок лет. Непостижимо.

Так как же был наказан Каин?

К летнему празднику от сотен тысяч шведов останется зола. Списки, как обычно, доставят ему в систематизированном виде, распечатанные, в аккуратной белой папке.

Альбертссон, Альбректссон, Альфредссон, Альвен, Альвик…

Миккельсен.

Да не в жире дело! Даже пастор О’Брайен в своих пылких речах… собственно, подкожный жир паствы его не особенно волновал. Важно другое: представляет из себя человек что-то или нет. Его метафизическая ценность. Это и его принцип. Партии никогда не удалось бы достичь таких успехов, если бы он не следовал этому принципу так твердо и решительно.

Как же так получилось? Мир, по сути, пал к его ногам. Шведские флаги реют в небе над Стокгольмом, победные салюты, детишки с губами цвета спелой земляники…

Ну нет. Он не может остановиться. Он нужен людям. Если бы не он…

Юхан Сверд вздрогнул и схватился за грудь. Папка упала на пол.

Сел на стул. Сердце. Проверял несколько раз, врачи утверждают – никакой опасности нет. Преходящее нарушение ритма. Как он сказал, этот поджарый, улыбающийся доктор? Экстрасистолия. Иной раз сердечная мышца отказывается принять команду и пропускает сокращение, а в другой раз, словно отдавая долги, сокращается не один раз, а два. Почему-то это очень веселило Эми. Она подолгу лежала, прижимая ухо к его груди, и, дождавшись, прыскала: опять! опять! А теперь ту-уфф, ту-уфф…

Остановится его сердце – остановится и ее. Так они договорились. Все, что бы ни случилось. Захотелось ей окружить их одноэтажный дом в Висконсине белым забором – он принес ведро с краской и нарисовал его прямо на траве.

Решила: они уйдут на пенсию, переедут в Майами, купят бунгало какого-нибудь неброского пастельного цвета и будут играть в бинго сутками напролет.

Как ты скажешь, Эми. Как ты захочешь. У них будет трое избалованных детей. Дети будут тоннами поглощать печенье, ездить в Йосемит, в Йеллоустоун и вообще во все места, которые могли бы составить им конкуренцию по части красоты.

У детей будут твои глаза, сказала Эми. Твои неземные глаза.

Юхан долго сидел, положив руку на грудь. Почему он ничего не чувствует? Ни перебоев, ни вообще привычных толчков? Покосился на открывшуюся при падении папку – списки.

Фредриксен, Фредрикссон, Форм.

Эми не взяла его фамилию, ей казалось, ее очень трудно выговорить. Ох уж эти шведские гласные. Она даже имя Юхан выговаривала иной раз почти как Джюхан.

До сих пор стоит в ушах этот Джюхан.

Нет. Останавливаться нельзя. На карте жизни нет такого направления – на попятный. Об этом они постоянно спорили с Хо-Ко.

Легкий, почти незаметный электрический щипок в груди, сердце дернулось и вернулось к нормальному ритму.

Ландон сидел в белом “ауди” Бремминга с ключами в руке. Помахал Молли перед уходом: скоро увидимся. А она даже головы не подняла, лежала на полу на животе и аккуратно вырезала очередную голову из старого экземпляра “Таймс”. Отлично – чем незаметнее прощание, тем лучше. Долгие проводы – лишние слезы. А Хелену даже не видел.

И что теперь делать? Он достиг вроде бы многого, но все его достижения обернулись пшиком. Завести машину и уехать? Можно. А можно и не заводить. Одно из двух. Других возможностей нет.