Ортензия – Оторва. Книга седьмая (страница 4)

А время ведь шло. До Москвы лететь всего-то час остался, хотя топлива, нужно полагать, и до Мурманска должно было хватить, раз угонщик в Стокгольм намылился. Но это, как говорится, не точно.

Слава Богу, последняя стюардесса пробыла там меньше минуты. Правда, когда она появилась в проёме, я её не сразу узнала. Словно кто-то в кабине занимался малярными работами и мазнул ей по открытым частям тела, чтобы поубавить любопытство.

Следом вышла вторая бортпроводница, а за ней мент. Судя по их бледным лицам, ничего хорошего внутри они не обнаружили.

Безопасник что-то спрашивал у стюардесс, они отрицательно мотали головами. Это заняло ещё несколько минут, а потом он, вероятно, сообразив, что нужно принимать какое-либо решение, прошёл в салон и бросил взгляд на пилота, который продолжал стоять с равнодушным видом, а потом глянул на пассажиров.

Все затаили дыхание, вытянув шеи, ожидая чего-нибудь ободряющего, но, по моему мнению, судя по выражению его лица, нам услышать было не дано.

— Внимание, граждане пассажиры, — громко произнёс он после некоторого раздумья, словно расставляя слова в уме, которые должен был произнести. — Ситуация на борту сложилась следующая: командир корабля, вероятнее всего, получил сильную дозу снотворного, как и штурман самолёта, и оба они не смогут принять участие в нормальной посадке нашего лайнера, всё равно на каком аэродроме. Второй пилот находится здесь, — он ткнул пальцем в угонщика, — но он предатель нашей Родины, товарищи. Можем ли мы доверить наши жизни и имущество СССР, я имею в виду лайнер и всё, что на нём находится, в руки человека, предавшего наши идеалы, поправшего наши законы, товарищи? Если мы согласимся на это, мы окажемся в чуждой нам, капиталистической стране, где, возможно, проведём долгие годы в застенках империализма. И не расценит ли руководство нашей партии подобные действия как оказание помощи преступнику?

Вот загнул, да ещё экспромтом! Я даже изначально решила, что ослышалась. До какой степени вбивают подобную ересь в голову, чтобы человек верил в то, что говорит! А с другой стороны, если вспомнить, что обсуждали чиновники в Европарламенте последние десять лет и, главное, искренне веря в тот маразм, то товарищ безопасник выглядел вполне нормальным, не полностью свихнувшимся на своей идеологии.

Просто для чего он говорил такими длинными и, я была уверена, не для всех понятными фразами? Время-то тикало, уходило неумолимо. Разве не проще было сказать: «Товарищи, — раз уж без этого слова никак, — кто из вас умеет управлять этой железякой, так как в противном случае мы имеем все шансы гробануться».

Всё. Коротко и понятно. Недаром говорят, что краткость — сестра таланта. А то словно доклад решил зачитать, а потом что? Пусть народ выступит в дебатах?

Пассажиры стали переглядываться, спрашивая друг друга о чём-то. Кто-то громко выкрикнул:

— Пусть летит в свой Стокгольм! — на ноги поднялся мужчина лет сорока. — Правильно, товарищи? — он обернулся, ища поддержки. — А правительство Советского Союза не даст нам сгнить в чужой нам стране. Ведь правильно, дорогие товарищи. А иначе самолёт может упасть, и погибнем не только мы. А если он рухнет на город? На Москву, столицу нашей Родины. Вы представляете, что будет? Сотни ни в чём неповинных граждан. Дети, которые сейчас мирно спят в своих домах и даже не представляют, какой опасности подвергаются.

— Точно! Пусть летит в свой Стокгольм, — поддержала какая-то женщина.

Он пусть летит! А мы что, отдельно двинем на Москву? Или это они так, чтобы соучастие не пришили? Как в анекдоте с чукчей: «Эти два ряда в тундру не летят».

И началась перекличка. Хорошо хоть, обе мои сопровождающие молча сидели и в споре участие не принимали, лишь изредка переглядывались. Хотя Наталья Валерьевна, учитывая её должность, как психиатр, должна была вклиниться в разговор. Тоже ведь идеологически подкованный товарищ.

Прослушала, какой аргумент оказался главным. Слишком шумно стало в самолёте, но безопасник вытащил ключи из кармана и отстегнул наручники.

Предатель не предатель, но ни одного, даже малограмотного, не нашлось, чтобы занять кресло пилота. Могли и не переспрашивать друг друга. И так было понятно, что пилот подготовился основательно.

— Иди, убирайся в свой Стокгольм. Стране легче дышаться будет, когда такие, как ты, покинут её.

Пилот потёр запястья и, протянув руку с открытой ладонью в сторону мента, что-то негромко произнёс. Его слов я не разобрала, зато как взревел безопасник в ответ, расслышали наверняка даже те, кто сидел на галёрке:

— Что ты сказал? Это табельное оружие. Я не имею права передавать его в чужие руки. А вдруг ты палить начнёшь по пассажирам? Что тогда? Достаточно того, что я убрал его из поля видимости.

— Да мне наплевать на твои права, — усмехнулся лётчик, — но мне совершенно не интересно сидеть за штурвалом, сознавая, что по салону бегает вооружённый псих. Мне не известно, что тебе в голову взбредёт, когда мы приземлимся. Не захочешь ли пристрелить меня как врага народа?

— Так ты и есть враг народа! —тут же нашёлся безопасник.

— И какой вред я нанёс народу лично? Кого-то ограбил или убил? Нет, я просто не хочу жить в этой стране. Давай, расскажи. Что молчишь? — спросил пилот. — Проснётся командир, и улетите домой вместе со своим имуществом. Кто на него позарится? Кому оно нужно? Отдай пистолет, всё равно его у тебя отберут, да ещё срок впаяют за незаконное ношение оружия. В Стокгольме свои законы.

— Нет, — попытался настоять на своём безопасник, — достаточно того, что я позволяю тебе сесть за штурвал. Оружие я не отдам. Может, ты и пользоваться им не умеешь, ранишь себя или какого-нибудь пассажира. А я, в свою очередь, дам тебе гарантию, что никто на твою жизнь зариться не будет.

Угонщик в ответ расхохотался: зло, истерично, запрокинув голову.

Прошла, наверное, целая минута, пока он успокоился, а народ в полной тишине взирал на это.

— Ну что ж, подождём, — наконец сказал он, — пока самолёт не начнёт падать. Возможно, на какой-нибудь город, как тут правильно заметил кто-то из пассажиров. И всё это по твоей вине. Хочешь проверить? И они тоже? — пилот махнул рукой в сторону салона.

Мент сглотнул, но руку к кобуре тянуть не торопился.

Его тоже можно было понять. А вдруг этот псих решит сразу избавиться от угрозы в лице безопасника? Подобное случалось и не раз. Да и не только от мента, а ещё парочку людей в салоне мог шлёпнуть или бортпроводницу для острастки. Чтобы больше никому в голову не пришло оспаривать роль командира.

Я оглянулась, всматриваясь в пассажиров и пытаясь определить: пилот один или у него есть помощники.

Лица были растерянные, у некоторых в глазах страх, у других — ненависть, осуждение.

Взгляд случайно выхватил пассажирку. Женщина лет тридцати. Выражение лица усталое, но без страха и ненависти, скорее в ожидании чего-то. Кожа бледная, черты заострившиеся. Не факт, что помощница, но из тех, кто сидел сзади, она единственная, которую я могла внести в список потенциальных врагов. А впереди обычно сообщники не садятся. Только в конце салона, чтобы все пассажиры были видны.

Безопасник решил схитрить. Вынул пистолет, вытащил обойму и, оттянув затвор, поймал патрон. И уже бесполезное оружие положил угонщику на ладонь.

— Так не пойдёт. Всё отдавай, — пилот вытянул вторую руку. — Я ведь не могу знать, а вдруг у тебя где-то запасной ствол припрятан? Не успею сесть за штурвал, а ты тут как тут с замашками начальника. Управлять самолётом — это не на самокате кататься. Тут спокойствие требуется, а ты меня в стресс загонишь.

Мент уже без раздумий вложил во вторую ладонь пилота обойму и патрон.

— Правильное решение, — похвалил его угонщик. — А теперь, — он вставил патрон на место, засунул обойму в пистолет и передёрнул затвор, — теперь будь так добр, отдай мне ключи от наручников, а себя пристегни к любому из кресел. Не хочу знать, что ты стоишь у меня за спиной. И поверь — никто не пострадает. Как видишь, конечная цель у нас одна: спасти пассажиров от лютой смерти, ну и имущество СССР, разумеется, — в его голосе появились нотки сарказма.

Безопасник не стал спорить, тем более когда в руках противника оказалось оружие. Пристегнул себя к ближайшему креслу и остался стоять на ногах.

Пилот растянул на лице улыбку и, бросив взгляд в салон, сказал: «Лёля, солнышко, ну что ты сидишь, всё закончилось, как я и обещал. Или сюда».

На удивление, я оказалась права. С места поднялась именно та женщина с бледной кожей и бодро зашагала по проходу.

— Игорь, ну почему так долго? Я вся изнервничалась. Ты не говорил, что это продлится так долго, — сказала она, подойдя вплотную к своему сообщнику.

— Главное — результат, — улыбнулся лётчик и, повернувшись к бортпроводницам, указал на салон: «Все туда».

Повторять ему не пришлось. Все женщины мгновенно проследовали в указанном направлении.

— Ну всё, дорогая, — он откинул занавеску в сторону. — Усаживайся в любое кресло и наблюдай за народом. Мало ли. Если кто приблизится, на вот, держи, — Игорь вложил ей в руку оружие. — Просто направь пистолет на слишком прыткого и потяни пальчиком спусковой крючок. Помнишь, как на стрельбище, надеюсь? — он перевёл взгляд в салон. — Не советую, граждане, вести себя неправильно. Просто наслаждайтесь полётом, и очень скоро вы будете вспоминать этот рейс как всего лишь маленькое недоразумение. И Маша, — обратился он к одной из бортпроводниц, — сделай мне кофе и предложи пассажирам воду. У них, небось, рты повысыхали. Мы же не хотим, чтобы кто-то из них скончался от обезвоживания, — и всё так же улыбаясь, чмокнул свою подружку в губы и шагнул в кабину.