Ортензия – Оторва. Книга седьмая (страница 29)

— Кофе больше не нужно? — спросила Жанна, прежде чем выйти.

А я почему-то только сейчас вспомнила, как со Старым летела в Новосибирск. Как раз разносили кофе, и он мне поведал байку про воду в самолёте. Мол, нужно учитывать некоторые особенности по этому поводу. Всё-таки кофе — самый популярный напиток в полёте.

«Чтобы ты знала, — сказал Старый, — вода, используемая в самолёте, хранится в резервуарах, которые практически никогда не чистятся».

«В смысле не чистятся?» — переспросила я.

«А кто их будет чистить и когда? Самолёты должны летать. А ещё добавлю к этому, — и, наклонившись, поведал шёпотом, — есть один заслуживающий внимания факт: вода для туалетов и вода для питья хранятся в соседних емкостях. Поэтому лучше пить напитки из герметично упакованной тары», — и он при этом растянул губы в разные стороны.

«Вот ты гонишь, Старый», — не поверила я.

«Факт. Но об этом, конечно, нигде не напишут. А ещё, — он показал на поднос, на котором находилась еда, — их перед употреблением хорошо бы протереть дезинфицирующей салфеткой. Подносы — самый негигиеничный предмет на всём самолёте. Их чистят раз в день. А на них не только подают еду, но и разворачивают подгузники, а ты ложку положила. А теперь запихнёшь её в рот с кучей бактерий».

Я глянула на ложку и сказала:

«Вот умеешь ты нагнать аппетит».

Так обстояло в XXI веке, и можно было не сомневаться, что в 77-м ничуть не лучше.

Я отрицательно махнула рукой и Жанна в ответ обаятельно улыбнулась.

Кстати, читала я как-то про улыбку стюардесс. Это ведь своего рода произведение искусства, и не каждая женщина в критической ситуации, даже если самолёт терпит крушение, может улыбаться и говорить, что всё в порядке. Мол, это пилоты совершают штатный манёвр перед посадкой.

К примеру, в одну солидную компанию из 200 000 желающих взяли на роль бортпроводников всего 1%. Это если сравнить с Гарвардом. Туда из такого же количества приняли 7%, так что неизвестно, где престижнее быть.

— Нет, спасибо. Будем пить уже на земле, — ответила я.

— А когда? — тут же переспросила Жанна.

— Минут двадцать, максимум тридцать. Мы уже должны быть рядом с Москвой.

На земле пока виднелись лишь редкие огоньки, хотя вдалеке, почти на траверзе, сияло что-то большое. И я, по наитию, была уверена, что это она и есть. Наша столица.

— 6715, снижайтесь на три тысячи. КДП 1, — раздался голос, который я с радостью узнала.

Он недавно представился заместителем руководителя полётов и точно должен был иметь о предстоящей операции более генерала.

— КДП 1, — мой голос даже повеселел, — поняла, занять высоту 3000, — и уже привычно добавила, — 6715.

Он не ответил, а я взялась за штурвал.

— Ева, — спросила Наталья Валерьевна, — как ты себя чувствуешь? Голова не кружится?

Я пожала плечами.

— Вроде нормально, только спина ноет. Спать охота, но вы не волнуйтесь. Сейчас приземлимся, и только тогда я вырублюсь, а до этого всё будет в порядке.

— Ева, — сказал Виталик, — а вот мне командир рассказывал, что существует статистика. Делали исследования, которые показали, что 80 процентов авиационных происшествий происходят в первые пять минут после взлёта и в последние десять минут перед посадкой. Ты уверена в себе? Сможешь посадить самолёт в темноте?

— В темноте даже лучше, — я кивнула, — взлётную полосу хорошо видно. Сядем, — и добавила для всех громко, — никому не переживать. Я обещаю, что всё будет в порядке. Приземлимся, и всё будет окей.

— Я, наверное, сегодня напьюсь, — сказал Виталик через минуту.

Я как раз выровняла самолёт, заняв 3000 метров, и, обернувшись, весело добавила:

— Все сегодня нажрутся в зюзю. Так что ты не одинок. Сама с удовольствием накачу грамм триста коньячку.

— Ева! — возглас пришёл одновременно от Натальи Валерьевны и Екатерины Тихоновны.

— И даже не уговаривайте, — буркнула я, не оборачиваясь, — можно подумать, вы об этом не мечтаете. Просто не озвучили.

Оглянулась и, увидев их смешные физиономии, весело сказала:

— Кстати, в продолжение темы, которую затронул Виталик, — а вы знаете, для чего именно при взлёте и посадке заставляют пристёгиваться ремнями безопасности?

— Как для чего? — удивился Виталик, — это и так понятно. Они могут помочь выжить в авиакатастрофе.

— А вот и дуля, — рассмеялась я, — их обязательное использование служит только для одного!

— И для чего же? — высунулся из-за кресла Натальи Валерьевны Моргунов.

— Только для одного, — повторила я, — и к безопасности это не имеет никакого отношения.

— А тогда для чего? — спросил Виталик.

— Если произойдёт авиакатастрофа, это облегчает опознание тел. Гораздо легче это сделать, если все сидели на своих местах.

Я оглянулась и тут же отвернулась. Ну и рожи! Не удержалась и начала смеяться.

Первой ожила Наталья Валерьевна.

— Ева, твой чёрный юмор совершенно некстати в нашей ситуации. Ты не находишь?

Я снова оглянулась, обвела всех взглядом и, вздохнув, сказала:

— Это не юмор, Наталья Валерьевна, а проза жизни. И это действительно так. Сами подумайте: если самолёт упадёт на землю с километровой высоты, что будет? На взлёте у него 30–40 тонн керосина, который вспыхнет от детонации. Взрыв, и всё. Шансов ни у кого. При посадке тоже высота не маленькая. И хоть топлива меньше, но даже пустые баки могут детонировать. Пары́ ведь остались.

Вспомнила, что бывают и исключения. В Стамбуле при посадке самолёт развалился на три части, и вроде все остались живы. Уникальный случай. Но он ещё не произошёл, поэтому не стала даже заикаться об этом.

Но себе напомнила: это произошло при сильных порывах ветра, и сплошной стеной стоял дождь. Самолёт просто упал с высоты всего лишь 30 метров. Всего лишь. По прямой — всего лишь, а так-то с высоты десятиэтажного дома. Чудом повезло.

Не успела об этом додумать, как вдалеке показались две взлётно-посадочные полосы на приличном отдалении друг от друга. Вот же чёрт! Как я про них забыла! Раменское и Быково. Они ведь рядом. А чуть левее — огни большого города. И это точно Москва.

— Ну, слава Богу, долетели, — выдохнула я, — садимся. Ау. КДП-1. Наблюдаю прямо по курсу ВПП. Иду на посадку. 6715.

— 6715, — тут же возник голос генерала, — не менять высоты. Пройдите параллельно ВПП на высоте 3000, сделайте разворот на 180 градусов и после круга начнёте заходить на посадку под моим командованием.

— Какой, к чёрту, круг⁈ — возмутилась я. — Полоса прямо по курсу. Расстояние позволяет снизиться и зайти сходу. Давайте вы мне сейчас уже не будете мешать, и поговорим об этом на земле.

— Ну что, — сказала я, оборачиваясь и улыбаясь, — садимся. Инженер, кнопочку «заход» нажми.

Он что-то потыкал и растерянно глянул на меня.

— Не работает. Так АБСУ вышел из строя. Кнопка «режим захода» работать не будет.

— Она ведь контролирует боковое отклонение, чёрт возьми! Ещё и за этим следить. И за контролем курса, — в сердцах выпалила я.

Но что имеем, то имеем. Теперь только смотреть прямо и не отвлекаться.

— А как ты подберёшь скорость и режим полёта перед приземлением? — нервно спросил Виталик.

— Расслабься, унюхаю. Скорость?

— Скорость 400.

— Режим работы двигателей?

— 80%.

— Выпустить шасси.

Самолёт слегка дёрнуло, и начали загораться зелёные лампочки. Тут же сработала сигнализация.

— Критический угол атаки! — вскрикнул Виталик.

— Закрылки 28!

— 15?