Орлова Валентина – Очарованная женская душа (страница 9)

Воображение рисовало ей самые фантастические картины, и с этого, широко распахнув двери, начинался для неё театр. Театр её души.

ЮНЫЕ ОТОРВЫ

Минуя дом тёти Кати, которая, издали завидев из окна долгожданную гостью, тут же бросалась заводить тесто на блины или оладьи, – Санька забегала в дом к сёстрам Булавиным, своим закадычным подружкам. Они договаривались вечером пойти в клуб, а после, как обычно, идти «пугать Лешего». Так звали колхозного сторожа – маленького, лысого, не по чину важного и сердитого мужика, живущего на краю деревни, у оврага. Жену его, Анфиса, была своему мужу под стать, склочная и сварливая. В деревне все звали её «Лешечихой».

По дороге в клуб, когда хозяев ещё не было дома, подружки заходили к Лешему,

в палисадник, и верёвочкой привязывали морковку, к оконному наличнику.

Послонявшись в клубе, среди танцующих взрослых пар, полузгав из подсолнухов сыроватых семечек в компании своих сверстников, эти юные оторвы отправлялись в сторону оврага, к дому колхозного сторожа.

Нащупав за оконным наличником заветную верёвочку, они протягивали её в овраг, и устраивали там засаду. При отсутствии занавесок, им хорошо было видно всё, что делается в доме у Лешего. Вот он, в исподнем, лезет на печь, устраивается там на ночлег. А Лешачиха, – она спит в комнате на кровати, – идёт тушить свет.

Становится совсем темно, только луна, величаво выплывая из облаков, освещает овраг, в котором залегли девчонки. Они дёргают за верёвочку, и морковка стучит в окно: «Тук– тук!». Леший, покряхтывая, слезает с печи, включает свет и кричит, приоткрыв входную дверь: – Кто тама?! – тишина в ответ. Сплюнув с досадой, и, зло матюкнувшись, старик выключает свет и лезет на печь. Немного погодя, опять раздаётся: «Тук– тук!».

Это невинное действо повторяется несколько раз, пока озверевший в конец мужичок, не схватит со стены ружьё, и, выбежав на улицу, не начнёт из него палить, ругаясь отборным матом, и грозя в темноту кулачишком.

Подобный финал удовлетворяет проказниц, залегающих в овраге. Довольные, они отправляются по домам, наслаждаясь ощущением вседозволенности, и той неспешности жизни, когда ночь тихо и плавно переходит в утро, а день – в вечер.

СТРАШИЛКИ ТЁТИ ЛИЗЫ

Кто когда-либо жил в уральской деревне, тот знает эти тихие летние вечера, когда воздух насыщен тягучим травяным запахом, плывущим с далёких полей; и когда даже собаки не лают, от утомительного зноя прошедшего дня. Кажется, что даже старинные ходики, много повидавшие на своём веку, томятся от того, что им надоело тикать.

Но именно в эти дремотные часы, между вечером и ночью, Санька с особым интересом поглядывала на них, с нетерпением ожидая тот заветный час, когда к тёте Кате придёт с ночёвкой её свояченица – тётка Лиза. Вот уж мастерица рассказывать на ночь всякие страшилки!

Всё затихало в избе. Даже ходики замирали, прислушиваясь к этим рассказам. Их маятник словно застывал, переставая сновать туда-сюда, из стороны в сторону. Лишь слышно было, как стучат вдалеке вагоны уходящего по рельсам товарняка, да жалобно жужжит муха, бьющаяся в оконное стекло, затянутое сгущающимися летними сумерками… Санька уже с вечера пораньше устраивается на полатях, ожидая рассказов о нечистой силе: чертях, леших, русалках, кикиморах, домовых…

Это можно было назвать народной мистикой. Причём, талантливая рассказчица вела повествование, ссылалась на имена и фамилии очевидцев. Иногда героями этих баек были близкие родственники, как, например, Санькин дед – Дмитрий Шуваев, теперь уже покойный.

В душных потёмках избы Саньке чудится присутствие незримого духа, который, как проклятье, поселился где-то в углу, за вешалкой, и ждёт своего часа. Мистический страх тихим холодком подкрадывается к ногам впечатлительной девчушки, и она с головой укрывалась одеялом.

Тётка Лиза начинала своё повествование неспешно и торжественно, почему-то

церемонно обращаясь к тёте Кате по имени и отчеству: – Не знаю, рассказывал ли тебе, Катерина Гавриловна, наш сват, Митрий Иванович, эту историю… А я дак, её хорошо помню. Да. Вот как-то раз шёл наш сватушко домой, с работы. Он ведь в те годы заведовал хлебным магазином, на станции. Так ведь? Но. В голосе рассказчицы слышится лёгкое, едва слышное завывание… – Запозднился он так-то, устал. Ну, и решил, значится, сократить себе путь, – пойти через Плишки. Наши – то ведь, идя к себе, в Шувяки, всегда обходили эту деревню, дальней дорогой…

– Плишки с роду родов считалось нечистым местом: там жила старая ведьма. А от неё чего ждать хорошего? Либо хворь какую-то на лошадь наведёт, что та занедужит; либо на тебя самого лихоманку напустит, что чахнуть начнёшь, безо всякой причины…

– Но, слава Богу, Митрий Иваныч миновал ведьмин дом благополучно, никто из ворот не вышел. А смеркалось уже, да… Он ускорился. Дорога-то там идёт понизу, и мягонько этак, ровно по ковру идёшь. Издалека тянет болотцем, и всё кустики, кустики по бокам… А за ними вроде как туман, пути совсем не видать, хоть глаз выколи. И вдруг, откуда-то сияние! А это местный прудик светится, точно его огонёк какой-то подсвечивает, изнутри. На бережку, у прудика этакий мостик пристроен. Кто ходил, тот знает…

– Ну, взошёл, наш сватушко, на этот мостик, смочил в воде платок, да и обтёр им лысинку. И тут, откуда ни возьмись, словно из-под земли, – старичок! Этакий приветливый, да ласковый, как малой мальчонка. – Здравствуй, – говорит он, – Митрий Иваныч.

– Здорово живете, – отвечает ему сват, поклонившись. Он же, знаешь сама, завсегда был обходительный. – А откель, – спрашивает он старичка, – вы меня знаете?

– Как? Неужто не помнишь? – вроде как удивляется тот. – Мы – ить, намедни, вместе гуляли у Копыловых, на свадьбе.

– Да, гуляли. Было такое дело, мил человек. Только я вас там что-то не приметил…

– А запамятовал ты, видать, милок. Ты ведь у окна сидел, а я у тебя по праву руку пристроился, на лавочке. Не вспомнил?! – И сам опять улыбается, этак ласково-ласково…

– Вона что?! Ну, а я не помню, право, – отвечает наш сватушко. Ему вроде как неловко сделалось. – Ну, и куда вы путь держите?

– А туда же, куда и ты. Пойдём вместе, оно веселее…

– Ну, ладно, пошли они вместе. И вот идут себе да идут, а всё никак прийти не могут. Глянь, опять вышли на тот же мостик, что у прудика! Тут наш сват вздохнул тяжело, да и говорит: – Господи, Царица Небесная, до чего же я устал! И, представляешь, старичка того не стало! Исчез, ровно в воду канул!

– Да ты что?! – отзывается из своего угла тётя Катя. – Ну, и кто же это был? А? – Кто-кто! Ясно дело, Гавриловна! Кто же это мог быть, как не леший, плишенской?! Но… Там, в Плишках – то, сама знаешь, по все годы кого только и чего только не было. О!..

– И то верно! – сладко зевнув, соглашается Екатерина Гавриловна, явно настраиваясь на сон.

– Ну, а слыхала ли ты, Гавриловна, про дом-от, что за старой мельницей? -

продолжает тётка Лиза, стараясь вызвать у собеседницы новую волну интереса.

– Это ты про тот, где нечистая сила жила?

– Но… Про тот самый! Сказывают, что раньше в нём жил богатый купец. А потом, когда большевики пришли к власти, стали на его усадьбе ямки находить…

– Что за ямки?

– Не знаешь? А это, когда без гроба хоронят покойничков. Тело сгнивает, и на его месте ямка делается. Вот там душенек-то, людских, сколько загублено было, значит! В общем, нечистое место. Все это поняли, и обходить стали двумя дорогами, этот самый дом. Ну, а Михайло-то, бабинский… Ты ведь знаешь его, племянник моего деверя, Фёдора. Он всегда поперечным был, никого не слушал. Вот он и решил там поселиться. Но… Что, мол, разные бредни слушать, дом-то ещё крепкуший – живи, не хочу!

– О, на вот! – поддерживает свояченицу тётя Катя, чтобы подчеркнуть свой интерес.

– И вот значит, подошли они, с женой и с робёнком, к этому дому… И ты не поверишь, двери-то сами перед ними открылись!

– Лико чё?! – подаёт удивлённый возглас старушка. А Санька тщательно утыкивает вокруг себя старое лоскутное одеяло, чтобы ни одной дырочки не осталось. А то кто-нибудь схватит ещё за ногу!

– Но! – продолжает тётка Лиза с прежним запалом. – Вниз зашли – вверху кто-то ходит! Вверх зашли – внизу! Ну, думают, чудится им это. Дом – то полый. А ночь уж. Обустроились они, легли спать, значит. Сами-то на полу постелились, на польтах, а робёночка на печь положили. Утром, раным-рано проснулись, а робёночек-то – мёртвый! Вот тебе и бредни! Спаси, Господи! Обе старушки набожно крестятся.

– Лико чё! С роду не слыхивала про такое! – недоверчиво произносит тётя Катя. После этого наступает молчание. Всё услышанное, проверяется старческим умом Екатерины Гавриловны на предмет: «верить – не верить». А Санька с нетерпением ждёт продолжения, и опять испуганно поджимает под себя ноги.

Тётка Лиза, вздохнув, говорит с явной обидой в голосе: – А хоть верь, хоть не верь, Гавриловна, люди сказывают! А они зачем врать-то будут?

Все знают, что тётка Лиза была необычайно обидчивой и характерной женщиной, знающей себе цену. Санька представляет, как она, поджав свои сухие, бескровные губы, складывает их скобочкой. Форма их в этот момент напоминает старый бабушкин кошелёк, застёгнутый наглухо.

– Ну, а дальше-то что, Лизок? – ласковым, извиняющимся шёпотом спрашивает своенравную свояченицу тётя Катя.