Орлова Валентина – Очарованная женская душа (страница 8)
– У хорошего мужа, его жена самая лучшая! – постоянно повторяла Шахерезада. – И, наоборот: у хорошей жены, – муж хороший. Рука руку моет. В этом всё дело!
В минуту откровения Александра поведала подруге свою историю. – Да, тебе круто повезло! – вздохнув, сказала бакинка. – Такое счастливое детство! Родители вырастили тебя, выучили, замуж выдали… За кого? – это другой вопрос. Но потом и этого везунчика вытащили: из грязи, – в князи!
– А ты знаешь как я жила, до встречи с моим Котиком?! – вдруг сказала Шахерезада. Александра приготовилась слушать. Но тут лицо восточной дивы застыло, превратившись в маску Медузы-Горгоны! Подобная мимикрия любого могла вогнать в шок. Так что дальнейшие вопросы отпали, сами по себе. Но судя по тому, что Раиса, говоря о баловнях судьбы, каждый раз прибавляла: – Да он горя не знал! Александра сделала вывод: – Так. Значит, жизнь хитроумной Шахерезады не всегда была «в шоколаде»!
Глава 4: «МОЗАИКА СУДЬБЫ»
ПОСЕЕШЬ ХАРАКТЕР – ПОЖНЁШЬ СУДЬБУ
Свою жизнь до замужества Александра считала обеспеченной и благополучной. Лимаренко никогда не жили зажиточно, каждую копейку считали. Но лично она не знала беды; жизнь под родительским кровом была стабильно устойчивой, в ней царил диктат отца и строгий армейский порядок.
Росла Александра одиноким и странным ребёнком. Сестры у неё не было, а брат не хотел брать её, в свою мальчишескую компанию. Она видела, как слободские девчонки, собравшись кучками, играют во дворах, в свои игры. Но они не звали её к себе, а она не напрашивалась к ним в компанию. У неё был свой мир, полный разных приключений.
Выйдя на улицу, она придумывала свои игры. Они, как правило, были связаны с поиском чего-то чудесного, отмеченного печатью красоты, или какой-то тайны. Выглядело это примерно так: стремглав пробежать квартал, и резко завернуть за угол! Ну, а там… Распахнув двери, ждал её сказочный дворец; или чудесный парк, с дивными цветами и деревьями, населённый экзотическими животными и птицами… Главное, чтобы вся эта красота не успела исчезнуть бесследно, скрыться и ускользнуть, невесть куда!
Но всякий раз обнаруживалось, что за углом ничего подобного нет, всё остаётся
таким же, как прежде: также с угрюмой безнадёжностью стоят там старые деревянные дома, с покосившимися заборами, и дорожками, посыпанными гравием и мелким шлаком. Также толстая тётенька, в белом халате и стоптанных тапочках, торгует малиновой газировкой. А лавчонка старьёвщика, с прорезанным в двери окошечком, как и прежде, приглашает менять утильсырье на жестяные баночки с леденцами, на надувные шарики, переводные картинки и прочую мишуру.
Повзрослев, Санька увлеклась чтением, и совсем превратилась в затворницу. В начальных классах, познакомившись с творчеством Гоголя, она была просто околдована им. Двухтомник «Миргород» и «Вечера на хуторе близ Диканьки» она зачитала буквально до дыр! В её пылком воображении возникала, как на экране, картина пустынной сельской улицы, освещённой луной, и чёрные тени деревьев на дороге, и белые саманные хаты с плетнями, и колоритные образы девушек, возвращающихся с полей, и весёлых парубков, в шароварах, с большими бандурами за плечами…
Она чуть не вскрикнула, обнаружив среди произведений Гоголя повесть «Майская ночь, или утопленница». Прочитав её, не отрываясь, до последней строчки, Санька закрывает глаза. Ей видится старинный дом, на берегу пруда, и огромный огненный месяц, отражающиеся, как в зеркале, на тёмной глади воды. Вот окно дома отворилось, и из него выглянула молодая девушка, с ясными очами. У неё бледное, как мел, лицо, густые ресницы и нежно-трогательный взгляд. Это Панночка! Полупрозрачные фигуры девушек – утопленниц показываются на берегу пруда, они светятся, в отблесках месяца. Панночка пристально всматривается, ищет среди них свою мачеху…
Санька засыпает. Фантастические картины и причудливые образы не покидают её и во сне. Но настаёт утро, и реальная действительность вступает в свои права. В ней правит закон: «Каждый отрезок проживаемой жизни должен готовить человека к следующему этапу пути». Не случайно с древних времён люди придавали такое значение игрушкам и детским играм. Девочки играли в «дочки-матери», в «семью», а мальчики – в «войну и машинки». За счёт имитации взрослой жизни, у детей развивались навыки и коммуникации, копился жизненный опыт. У Александры этого опыта не было, но год от года росла жажда независимости, от родительских запретов и ограничений. Верных подруг у неё не было, как в школе, так и в слободке. Про неё, как про Пушкинскую Татьяну Ларину, можно было сказать: – Задумчивость её подруга, от самых колыбельных дней…
Материнская опека и строгий режим отца утомляли Александру, поэтому она отпрашивалась на каникулы в деревню, к родственникам. Там у неё оставались подруги – сёстры Булавины, с которыми можно расслабиться и отдохнуть душой.
ДЕРЕВЕНСКАЯ ВОЛЬНИЦА
В маленькой деревеньке Шувяки проходило детство Александры. Все звали её на деревенский лад: «Санька». Александрой звала её только бабушка, Александра Гавриловна, в честь которой она была названа. И то, когда очень на неё сердилась.
Утром, проверяя кладки яиц на сеновале, и постоянно не досчитываясь двух-трёх, старушка сетовала на это своей золовке, Евдокии, живущей на второй половине их большого старинного дома: – Что-то куры совсем плохо нестись стали, Дуся. Или яйца кудысь – то пропадают, не знаю… Цыплят, знать-то, ноне мало будет!
Дом Шуваевых был разделён широкими сенями на две избы. Ограда его, тёмная и глухая; крыша её была крыта железом. Раньше здесь находился колхозный конный двор, было шумно и людно. По утрам обитатели дома просыпались от весёлого ржания лошадей. Сейчас здесь было мрачно и тихо. Под каждой стрехой жили голуби. В потёмках их глухое и унылое воркование навевало что-то зловеще-предупреждающее: «У-У-У». А на сеновале, в гнёздах, тихо и обречённо сидели куры, терпеливо высиживая своё потомство.
– Дак ты, Гавриловна, пораньше вставай-то, пока Санька не обшарпала все гнёзда, – поучала старушку краснощёкая и дородная Евдокия. – Это же не девка, а чисто леший! Такая уж она у вас настырная, да своевольная… Не успеешь глазом моргнуть, как она что-нибудь, да отчебучит. Ты бы чаще её штювала. Право!
– О! Вот холера! – охала бабка, хлопая себя по коленям. – Ну, погоди, Александра! Уж ноне я тебя вожжами-то отпаздираю, как сидорову козу! Захлопотавшись по хозяйству, мягкая и добросердечная женщина про всё это забывала. Зато потом, когда цыплята, выпарившись, жёлтыми комочками начинали метаться по двору за своей клохчущей матерью, Александра Гавриловна, делая лицо несвойственным ей, властным и строгим, выдавала внучке наказ: – Санька! Возьми-ка вицу, да попаси цыпушек! А то они падут в колодец, ненароком…
– Ну, а что им туда падать-то?! Совсем дурные, что ли? – зная заранее, куда клонится разговор, отвечала ей своевольная девчушка. Но не проходило и часа, как один из цыплят, подбежав к колодцу, шлёпался в студёную воду! Вот тогда уж Александра Гавриловна, вскипев не на шутку, брала вожжи, свёрнутые вдвое! Крепко держа внучку за ворот, она стегала её по спине, и ниже, приговаривая: – Вот тебе, холера этакая! Падера ты, окаянная!
Ну, уж нет, вольнолюбивое сердце Саньки не могло вынести такого! Разостлав на полу своё старое пальтецо, она складывает в него свои пожитки, и, перевязав всё это чулком, покидает порог родового гнезда, не сказав никому ни слова.
Родителям, приехавшим на выходные, Александра Гавриловна виновато докладывает: – Да умелась кудысь-то, к какому-то лешему! И молчком ведь, никому ни единого слова! Кто-то сказывал, что на днях видел её в Косогорах. У сватов гостит, должно быть. Такая ведь холера! Управы на неё никакой нет, ей – богу!
Однако эти сведенья уже давно устарели. Санька, сняв сандалии и оставляя за собой следы на пыльной просёлочной дороге, шагала уже в другом направлении, неся за плечами узелок с пожитками, и что-то себе под нос напевая. Путь её на сей раз лежал в соседнюю деревню Нестюково, где жила сестра её бабушки, тётя Катя, и её муж – дядя Ганя. Это были на редкость хлебосольные и зажиточные старички, умеющие прикладывать копейку к копеечке.
Не имея своих детей, они всегда радовались приходу внучатых племянников. На каникулах летом у них постоянно гостили то одни, то другие. Поэтому в клети, в берестяных туесах всегда заготовлены были мелкие, слипшиеся комочками леденцы, жёлтые подушечки, мёд, изюм, толокно, и ещё многое другое, чем можно было побаловать дорогих гостей.
Полоса жёлто-белых ромашек обрамляла обочину пыльной дороги; в полях, набирая силу, колосилась рожь; кое-где во ржи виднелись яркие венчики васильков… А в светло-синем полуденном небе, зависнув где-то на высоте, заливался жаворонок, выводя свои причудливые и замысловатые трели. Бросив свои пожитки в гущу белых ромашек, Санька сама тут же плюхалась на них, как на яркую ситцевую постель. Лёжа, ладонью прикрыв от солнца глаза, она смотрела на бездонную и необъятную гладь неба и растворялась в ней.
Это был её мир! Созерцать его в абсолютном одиночестве – было любимым её занятием. Уже с тех пор, как ей помнится, она была одна, одинокая и вольная, словно ветер в поле. В этом необъятном пространстве набирала и копила она свои детские силы. Ей грезилось, что плывёт она на корабле, в образе смелого капитана, а потом, – сказочной принцессы, которая едет на бал, в золотой карете. А вот она уже идёт по пустыне, за караваном верблюдов…