Ораз Абдуразаков – Кодекс марта (страница 14)

Собеседник, казалось, на мгновение забыл, как дышать, переваривая услышанное. Дрогнувшей рукой поднёс к пересохшим губам чашку чая, стукнув ненароком фарфором по зубам.

– Да… да-да, всё нормально. Пятнадцатое марта, действительно, вы правы…

– Линдон?.. – озадаченно поднял бровь Меран.

Глубоко вдохнув, журналист взял себя в руки:

– Я сейчас работаю над новой книгой, которая масштабирует замысел предыдущей.

– Даже так? Весьма любопытно, – улыбнулся хозяин дома.

– Мне тоже так кажется. Идея в том, что большинство по-настоящему поворотных моментов истории укладываются в стройную хронологическую систему – настолько стройную, что это не особо статистически достоверно. Как будто всем руководит невидимая рука. Вы меня понимаете?

– Эту невидимую руку наши предки, а также многие современники привыкли именовать Богом, Линдон…

– Да нет же, Меран. Дело не в религии, а в нумерологии – наверное, даже в теории заговора, но заговора столь древнего, что я и представить боюсь, кто эти заговорщики.

Дипломат, очевидно, начинал проявлять интерес к разговору:

– Пожалуйста, продолжайте.

– Позвольте спросить, Меран: какая империя, на ваш взгляд, является величайшей в истории?

– Я точно не захотел бы отвечать на столь провокационный вопрос под запись: в конце концов, мне приходится быть деликатным даже в рамках Союза – наследника славы и Сельджуков, и Осман, и Темуридов.[30] Но мы тут ведём, как мне кажется, дружескую беседу, так что выскажусь откровенно, как историк: лично я считаю наиболее устойчивой, а потому величайшей Римскую империю во всех её проявлениях.

– Что ж, я так и думал. В конце концов, так нам и внушали в нашей alma mater – да, я тоже изучил вашу биографию. Исторический факультет Колумбийского, только на десяток лет раньше меня, не так ли?

Политик, расплывшись в доброжелательной улыбке, молча кивнул.

– И ещё вопрос: если бы вас попросили назвать одно событие – любое, но только одно – которое предопределило превращение Римской республики в империю, что вы назвали бы?

– Очевидно, убийство Цезаря, друг мой, – без раздумий ответил Айхан. – Да, вроде неблизко, но именно это злодеяние задало дальнейший ход событий.

– Вот и я о том же, – выдохнул гость. – Убийство Цезаря, убийство Одоакра…[31]

– Погодите, Линдон, – вскинул руку глава Турана. – Вы как-то резко перепрыгнули от рождения Римской империи к её закату.

– Так я ведь и не описываю римские хроники. Меня больше интересуют те самые точки бифуркации, об одной из которых вы только что упомянули. Но разве падение Западной империи не определило развитие европейской, да и мировой цивилизации на столетия вперёд?

– Не спорю, друг мой. Конечно же, определило, и до сих пор определяет. Так ваша книга – своеобразная антология наиболее судьбоносных событий всемирной истории? С удовольствием прочту.

– И да, и нет. Меня больше интересует связанность этих событий, а главное – их датировка.

– Датировка? О, пожалуйста, скажите мне, что вы не развиваете идеи Дэвида Айка.[32] Его «сакральная хронология» – это же чистая паранойя под видом математики…

– Я не математик, Меран, – деликатно прервал искренне взволнованного дипломата Линдон, – в моём моделировании всё однозначно, а потому неоспоримо. Знакомо ли вам выражение «мартовские иды»?

– Beware the Ides of March[33], – нарочито торжественно продекламировал собеседник, втягиваясь в необычный диалог. – И, если что, я в курсе, что Цезаря прикончили именно в тот день.

– Точно. Пятнадцатого марта.

– Кстати, да – сегодня как раз годовщина. Надеюсь, вы не отметить её пришли – событие-то прискорбное, хоть и давнее.

– Что ж, у меня для вас целая пачка событий посвежее, и каждое знаменует собой исторический слом. Та же расправа Теодориха Великого над Одоакром случилась через пятьсот с лишним лет после гибели Цезаря, зато день в день – в мартовские иды.

Брови собеседника медленно поползли вверх…

Глава XIII

Отель Radisson Blu Plaza Hotel, Нью-Дели

15 марта 2035 года, 23:15 по местному времени

Я смотрю на них не из-за занавеси, не с балкона. Я внутри – в самой структуре их диалога. Слова отражаются от кирпичных стен, от экрана, от чайного фарфора, от стеклянной двери. Всё слышу. Всё вижу. Они не знают, что даже их паузы для меня звучат как сигналы.

Ирония? Безусловно. Взахлёб обмениваются догадками, словно докопались до сокровенного. Как будто расшифровали формулу мироздания. На деле же – мальчишки, водящие пальцем по зеркальной глади и гадающие по ряби. Репортёр подумал, что разглядел тёмные глубины, но лишь наблюдает круги на воде. Он ещё не нырнул. Он не знает, сколько уровней под этим отражением. Зато наслаждается иллюзией понимания.

За ним было интересно наблюдать и раньше. После выстрела. После статьи. После того, как его публикация, подобно толчку, вызвала цунами. Тогда он был искрой. А теперь он фитиль. Медленно тлеющий, но многообещающий.

Сегодня он сделал следующий шаг. Пришёл к Айхану. Сам написал, молодец. Решил, что это зов сердца, глас совести. А я называю это закономерностью. Потому что таких, как он, мы выбираем не за талант и не за храбрость. Мы выбираем их за уязвимость. За способность чувствовать, но неспособность забыть. За внутреннюю боль, превращённую в поисковый механизм. Он умён. Он понятен. Он чувствует – это делает его слабым и… полезным.

Архитектор говорит: не трогать. Пока. Журналист ещё не завершил свою арку. Ему ещё есть, что показать. Ему ещё предстоит в это поверить. Только тот, кто верит, может быть использован по-настоящему эффективно.

А вот Айхан… Сложный случай. Благороден. Умён. Даже трогателен в своей усталости. Но – не дисциплинирован. Позволил себе говорить вслух. Слишком много. Слишком искренне. Слишком вовремя. Он напомнил мне одного человека в Женеве. Того, кто тоже однажды возомнил, что способен влиять на историю – не понимая, что он всего лишь винтик в её механизме.

И всё же они подошли слишком близко. Особенно Линдон. Он увидел сбой NOOS. Ощутил, что структура дала трещину. Он замер в том самом месте, откуда обычно начинается катастрофа. Теперь он узнал ещё и об Idus Martii. Похвально. И опасно. Он уже почти произнёс то, о чём положено лишь шептать.

Codex Decimus. Так он это назовёт. Возможно, сегодня. Возможно, завтра. Он подберёт это имя как ребёнок, нашедший в старом саду ключ, и решивший, что это игрушка. А мы уже были там, когда Равенна утратила своё значение. Мы стали собой, пока Рим ещё не осознал своей смерти.

Я помню. Может, и не я, но тоже – Надзиратель. Первый вздох нового порядка, рождённого из чьей-то крови и чужой ошибки. С тех пор каждый год, каждый цикл, каждый март мы только создавали новые грани. Айхан сегодня добавил свою. Он не ведал, что его слова совпадут с моментом взрыва. Но мы – знали. Мы позволили совпасть. Мы разрешили резонанс. Линдон пока просто наблюдает. Он не игрок. Он – сцена. Возможно, даже зеркало.

Он роется в прошлом, как археолог, воображая, что извлекает кости динозавров. Он находит даты, образы, смыслы – и считает, что это делает его знатоком. Увлечённо расставляет камешки на берегу, не зная, что прилив уже на подходе. Он смотрит назад. А я – вперёд. Его инструмент – анамнез. Мой – вектор.

Будущее – вот то, что меня интересует. Потому что только в будущем можно писать сценарии. Прошлое – не более чем заметки. Уроки, записанные на полях. Пыльные аннотации к неизменяемому.

Решение по Айхану – в работе. Я выслушаю Стража. Мы решим. Осторожно. Без крови – если не понадобится. Как всегда. Но мы не забудем.

А Линдон… пусть думает, что он почти дошёл. Пусть считает, что открыл новую страницу. Пусть смотрит в экран и видит отражение.

Потому что, когда он поймёт, что страница давно написана, будет уже поздно перелистывать.

Глава XIV

Резиденция Верховного комиссара Турана, Самарканд

15 марта 2035 года, 22:45 по ташкентскому времени

Линдон увлечённо продолжал:

– Вы сами напомнили мне о ещё одной важнейшей исторической развилке. Она произошла ровно через тысячу лет после краха Западного Рима: Христофор Колумб привёз своим августейшим покровителям индейцев и богатства Нового Света. Согласитесь, что мир после этого уже не был прежним. И вновь – пятнадцатое марта.

Лицо Мерана окаменело, но он слушал.

– А когда через полвека над Европой, несмотря на успехи конкистадоров, всё же сгустились тучи усилиями ваших предков, то разве не одно-единственное событие предотвратило победный марш янычар по Италии? Вы знаток османской истории, Меран, так напомните мне, пожалуйста, какой поступок Сулеймана Великолепного[34] навсегда лишил его надежд на взятие Рима.

Верховный комиссар Турана тонко усмехнулся:

– Понимаю, к чему вы клоните. Я точно знаю, что султан приказал казнить Ибрагима-пашу[35] в 1536 году, но не хотите ли вы сказать, что…

– Хочу, Меран. Хочу и скажу: это случилось пятнадцатого марта. А ведь Паргалы был не просто великим визирем, а архитектором имперского проекта осман. Триумфальные европейские походы, союз с Францией против Габсбургов – всё дело его ума и рук. Никогда после подчинение Европы Стамбулу уже не рассматривалось всерьёз – будто само провидение отвело карающий ятаган от шеи обречённого континента.

– Намекаете на мистику?

– Ничуть. Вокруг казни Ибрагима-паши уже тогда роилось столько слухов и конспирологических теорий, что виноват в ней явно кто-то из плоти и крови. И этот кто-то – не султан Сулейман, да и Хюррем[36] – едва ли. Думаю, они стали всего лишь удобными орудиями. Вспомните – cui bono?[37] Никто этого римского принципа не отменял. Но вот случайно ли совпали даты? Не уверен. По крайней мере, дальнейшие исследования убеждают меня в обратном.