Ораз Абдуразаков – Кодекс марта (страница 16)
– Мне всё это не нравится, – хмуро процедил Меран. – Не привык быть марионеткой, а похоже на то, что сегодня я ею и являлся. Если судить по тем происшествиям, которые фиксировались ранее в мартовские иды, то они, похоже, сами по себе не кульминация, а пролог к чему-то большему.
После короткой паузы он сдержанно, но с особым весом продолжил:
– В архиве моего деда, собиравшего утраченные манускрипты для фонда Kütüphane-i Fatih, хранится один удивительный оттиск – не в цифровом виде даже, а в старинной шкатулке. Оригинал не значится в каталоге – возможно, потому, что его не хотели признавать. Копия сделана рукою писца, служившего при султанском Диване[41] в 1453 году. Дедушка, судя по всему, очень дорожил этой реликвией, но никогда ни с кем не обсуждал – даже со мной. Правда, завещал мне её вместе со всем архивом.
Голос стал заметно ниже, когда Меран принялся цитировать по памяти:
– «В поздний вечер дня пятнадцатого месяца марта убывающая луна стояла над минаретами, когда Повелитель велел Совету умолкнуть. Он молвил: «Да будет мне дозволено Всевышним внимать не людям, но ветру, что несёт волю и истину». Очи Повелителя были лишены сомнений, когда он приказал готовиться к осаде Костантиние».[42]
Он взглянул на Линдона:
– До того он колебался. Великий Мехмед-Завоеватель – сомневался. Папа Николай грозил, Запад собирал коалицию, Совет отговаривал. И всё же пятнадцатого марта он принял решение – вопреки всем и всему. Ровно за десять недель до окончательного падения Константинополя.
– Думаете, кто-то направил?
– Я полагаю, – тихо ответил Меран, – что есть страхи, живущие дольше империй. Что есть дни, когда человек не решает, а следует зову. И повторюсь: зов этот ведёт к куда более драматичным последствиям. Остаётся понять, что может быть страшнее ядерной катастрофы, и предотвратить это.
– Да, – побледнел Линдон. – Думаю, вы правы.
– Спасибо, друг мой, за то, что раскрыли мне глаза, – глава Турана крепко пожал руку гостю. – Мне предстоит многое сделать до утра, но я обещаю связаться с вами в ближайшее время. Не исключено, что благодаря полученной информации нам удастся консолидировать Совбез. Я, во всяком случае, сделаю для этого всё, что от меня зависит.
– До встречи, Меран, – вежливо распрощался с хозяином дома Линдон.
Уже в такси он обратил внимание на иконку приложения к отчёту NOOS –
15 марта 2035 года – сбой и самокоррекция NOOS – начало фазового расхождения с директивами 2035.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ:
Рекомендуется зафиксировать 15 марта как потенциально активную точку символического программирования событий высокой важности. Предлагается вести постоянный нейтральный мониторинг (PNM-XV) с активным сбором косвенных параметров в периоды 13–17 марта каждого года.
NOOS/INT/
Линдон прочёл это несколько раз, не веря увиденному. Потом медленно откинулся на сиденье и почти неслышно прошептал:
– То есть… они знали. Знали ещё до нас. И всё равно… просто ждали.
Тишина в салоне была такой плотной, что, казалось, машина везёт не человека, а мысль, которая опоздала стать предупреждением.
Глава XV
Международный центр ООН, Самарканд
16 марта 2035 года, 09:04 по ташкентскому времени
Город сверкал под весенним солнцем, но в воздухе отчётливо ощущалось, что планета за его пределами бесповоротно изменилась. Хаос и отчаяние сгущались как грозовые тучи на недавно чистом горизонте. Тьма наступала – от границ, горных хребтов, океанов и экранов. Да, Самарканд пока ещё выглядел как оазис спокойствия. Кокон стабильности. Пузырь лицемерия. Но все понимали, что затишье – ненадолго, и никто при всём желании не отсидится в стороне от вселенского шторма. Глаз бури обманчив, но недолговечен.
Правительство Узбекистана приложило максимум усилий для обеспечения безопасности. За внешней безмятежностью скрывалась сложная и безупречно слаженная операция: каждый подъезд был под контролем, каждый отель – под наблюдением. Меры предосторожности достигли беспрецедентного уровня: сканеры сетчатки и костной структуры, камеры на каждом шагу, группы быстрого реагирования в униформе обслуживающего персонала. За долгие годы борьбы с террористическими группировками узбекские спецслужбы отточили процедуры до автоматизма, так что теперь действовали молниеносно и без лишнего шума.
По сути, Самарканд был превращён в прозрачную крепость – открытую изнутри, но непроницаемую извне. Купола мавзолеев, золотые мозаики медресе[43], стройные минареты мечетей отражали свет, из последних сил стараясь удержать хрупкую благодать. Площадь Регистан[44] была перекрыта и оцеплена, напоминая амфитеатр без актёров. Только в небе бесшумно перемещались дроны наблюдения.
Неделя высокого уровня должна была стать праздником многообразия. Самарканд готовился украсить себя флагами, цифровыми проекциями, летящими голограммами голубей. Но вместо танцующей молодёжи, улыбок делегатов и торжественных приёмов в цветущих садах по Земле прошла дрожь. И она не утихала.
Миллионы? Нет. Сотни миллионов. По всему миру: Лагос, Сеул, Каракас, Мумбаи, Берлин, Джакарта, Нью-Йорк, Лиссабон, Лондон, Стамбул, Эр-Рияд… На улицы вышли те, кто никогда не интересовался регламентом ООН. Плакаты были на всех языках, но суть – одна:
Линдон открыл очередную вкладку: надпись
Он замолчал. Оператор показал крупным планом его лицо – лицо человека, у которого не осталось иллюзий.
– Позёр, – процедил британский представитель, стоявший у одного из экранов. – Ах, как благородно, надо же, держи «лайк». Только ясно же всем, что это голый расчёт. Что-то мне подсказывает: скажи такое американец, реакция мира была бы иной. С чего бы главе Турана вдруг публично извиняться, а? Да потому что никто из Большой пятёрки до сих пор не нашёл в себе мужества сказать: «Простите». Вот и ловит дешёвый хайп, кривляясь на нашем фоне.
– Всё сказали? – мрачно отрезал француз. – А нашим лидерам что, кто-то мешает извиниться? Или покаяние – удел исключительно бывших колоний? Выйдите к журналистам да выдавите из себя пару слов сожаления. Что? Лондон не велел, или просто позабыли, как это делается?
– А сами-то вы что? Уже покаялись?
– Сам я хотя бы не очерняю других, дорогой коллега. Вам также не рекомендую – это со вчерашнего дня не модно, как вы могли заметить. И вообще: что за священная ненависть к Самарканду? Мне тут на днях попалась на глаза любопытная карта: оказывается, в мире есть всего двадцать одна страна, куда не вторгалась Британия. И Узбекистан – в их числе. Не в том ли причина?
Британец надменно отвернулся, но всё же пробурчал:
– Кто вообще дал ему право говорить от имени мира? Они же вроде «нейтральные»…
– Вы странно рассуждаете. А кто дал право миллиарду протестующих? Знаете? Его делегировали всему человечеству главы «пятёрки», отложившие визиты в Самарканд. Какая безответственность, какой пошлый цинизм – прислать Генассамблее видеообращения с пожеланием продуктивных дискуссий! Еще сториз разместили бы! Впервые мне стыдно, что я француз…
Тем временем в зале Генассамблеи начиналась речь Генерального секретаря. Свет был приглушён. Голос звучал ровно, но каждая фраза была натянутой струной:
– Уважаемые делегаты, коллеги, друзья… Сегодня я стою перед вами как человек, как мать и как житель планеты, где полмиллиарда голодает, миллиард не имеет доступа к питьевой воде, полтора миллиарда вышли на улицы, а пятеро, обладающие правом остановить боль – молчат. Сейчас я не прошу – я взываю…
Она сделала паузу. Чувствовалось, что слова даются ей с огромным трудом. Вдохнув полной грудью, Камила Вальдес продолжила:
– Совет Безопасности, созданный девяносто лет назад как щит, стал невидимой стеной между человечеством и надеждой. Мы слишком долго полагали, что однажды найдётся консенсус. Но его невозможно собрать из недоверия, шантажа и вето, наложенных ради демонстрации мускулов…
NOOS вывел на мониторы политическую карту и кадры с митингов. Красным полыхали зоны протестов: Пакистан, Индия, Сирия, Таиланд, Бангладеш, Иран, Мексика, Гондурас, Судан, Иордания, Германия, Нигерия… И лозунги, лозунги:
Между тем в пресс-центре над рабочими станциями журналистов вспыхивали срочные сводки: