Ораз Абдуразаков – Кодекс марта (страница 18)
Он опешил. Девушка же внезапно шутя перешла на официальный тон:
– Присутствие или отсутствие одного человека мало что решает, когда речь идёт о Совете Безопасности. Совбез, мистер Аверелл, устроен так, что сдвинуть его можно только впятером. Не втроём. Не вчетвером. Только впятером. Но если быть откровенными – кто из пятерых всё ещё лидер?
Он молча ждал.
– США, – твёрдо заключила Стефани. – Первые среди равных. Даже если президент пока не прилетел. Даже если молчит. Иногда молчание – это не страх, а проверка. Мы не торгуем реформами, а пишем архитектуру. А ты же знаешь: серьёзная архитектура не создаётся в одночасье.
– Тогда скажи мне, Стеф – он вообще верит в эту систему?
Она посмотрела в сторону стеклянной арки, за которой толпились журналисты:
– Нет. Он верит только в одно: если ты уже в центре урагана, выбирай – лететь или быть унесённым, как Дороти.[45] Он выбрал лететь. И если появится малейший шанс, то прилетит сюда и принесёт с собой свежий ветер.
Пауза.
– Ну а ты, Лин? Ты ведь не просто наблюдаешь?
– Не знаю. Мне кажется, что я уже часть сценария.
– Тогда не теряй свой голос. Грейс это не понравилось бы.
Они молча кивнули друг другу, и Стефани лёгкой походкой растворилась в толпе. А он остался, чувствуя, как вокруг него всё туже сжимается реальность.
Глава XVII
Закрытая видеосвязь. Вашингтон – Санкт-Петербург
16 марта 2035 года, 23:41 по московскому времени
Переговоры шли уже более двух часов. Камеры отключались на считанные секунды, чтобы перезагрузить шифрование. Лица были уставшими, глаза – покрасневшими, но никто не предлагал завершить беседу. Ни тот, ни другой.
На экране – генерал Алексей Ярский. Седовласый, строгий, харизматичный. Президент Российской Федерации, герой войны. За его спиной – кабинет в бежевых тонах, без штандартов. Лишь часы, два экрана и тонкий силуэт военного планшета. Он наклонился ближе к камере, голос звучал негромко, но отчётливо:
– Не понимаю, Итон. Чего ради я должен уступать программе? Я не отказываюсь от консультаций, но вы же предлагаете не просто резолюцию. Вы хотите отдать ООН под внешний контроль – бездушный и неизбираемый. Где же тут хвалёная демократия?
Президент США выглядел сосредоточенным. Он сидел не в Овальном кабинете, а в светло-сером помещении, похожем скорее на серверную, чем на переговорную. За ним – стеклянная стена, в которой отражались экраны и проекции. Его голос был спокоен, но настойчив:
– Алекс, а разве не так уже устроен мир? От фондовых рынков до управления системами ПВО – алгоритмы давно всё решают за нас. Даже ваше предупреждение о запуске МБР проходит через подсистему СНЕГ – вы же не нажимаете кнопку сами.
– Это другое, – Ярский нахмурился, на его виске дрогнула вена. – Это наш контур, наш код. Мы понимаем, как это работает. А вы предлагаете нам отказаться от последнего залога равновесия. Право вето – это не просто кнопка, а политический инструмент. Наш исторический щит. Мы не всегда были в выигрыше, но при том имели право сказать «нет». Право, которое вы теперь предлагаете отдать ИИ. Спасибо, что не ChatGPT.
– Вы драматизируете.
– Вовсе нет. Это то, что делает нас с вами равными, оставляя Кремль среди тех, кто диктует, а не только слушает. Ядерная триада. Территория. Вето. Всё остальное – шум.
Собеседник сдержанно заметил:
– Британская Республика уже меньше шестидесяти тысяч квадратных миль. Их арсенал скромнее, чем у Израиля, и они давно не контролируют свой остров целиком. Однако даже они согласились передать вето системе NOOS.
Ярский сощурился:
– Англичане ваши союзники. Они под защитой Пентагона и пляшут под дудку Вашингтона. Вы же создали NOOS, это ваш проект, ваш код…
– Стоп, давайте не будем передёргивать. NOOS – не моя игрушка. Он разрабатывался международной командой. И Россия, между прочим, активно участвовала в создании версии для Самарканда: инженеры «Сколково» были лидерами подгруппы N7. Ваши люди внедряли собственные модули, Алекс. Это, как вы выразились, и ваш код тоже. Вам просто не нравится, что теперь он говорит то, что вы не хотите слышать.
Россиянин умолк, а Даск продолжил более дружелюбно, поправляя серебристый медальон в расстёгнутом на две пуговицы вороте рубашки:
– Вы знаете, Алекс, одну из самых ярких побед над Америкой Сталин одержал, не применив, а проигнорировав своё право вето.
Ярский прищурился, но смолчал.
– Июнь 1950 года. Северная Корея вторглась на юг. Советский представитель в Совбезе вдруг пропустил заседание – случай небывалый. Не из-за болезни, не по ошибке. Просто не явился. И мы, едва не спятив от счастья, мигом провели через ООН мандат на вмешательство.
Итон наклонился ближе к экрану:
– Долгие годы это называли просчётом Москвы. Ровно до тех пор, пока не выяснилось: «Дядюшка Джо»[46] вовсе не просчитался, а всё гениально просчитал. Он сам хотел, чтобы мы увязли в Корее. Хотел, чтобы мы тратили армию, деньги и престиж, отвлекаясь от Европы и не помышляя об ударе по СССР. А ещё чтобы Китай втянулся, переворачивая Дальний Восток. Он позволил нам «победить» в ООН, чтобы мы истощились. Вот это и есть стратегическое вето – когда не блокируешь, а отступаешь с умыслом.
Реплика Ярского прозвучала без всякой бравады:
– Мы это хорошо помним. У нас до сих пор изучают тот эпизод в Академии Генштаба. Но, признаться, не ожидал, что в Белом доме видят его под тем же углом.
– Поверьте, Алекс, мы многое пересмотрели. Потому и не повторяем старые ошибки, приглашая вас вместе с нами писать новую архитектуру. Я всегда восхищался русскими именно потому, что у вас ещё при Андропове начали автоматизировать принятие решений. А сейчас вы даже не станете выводить крейсер в Балтику, не сверившись с системой прогностической логистики. Всё давно алгоритмизируется. Вы, возможно, не решаетесь признаться самому себе, что эта эпоха началась. Мы в ней живём, вы в ней живёте.
Пальцы генерала сцепились в замок на столе:
– Вы не поняли. Это не страх. Это опыт. Сколько раз нас разводили за обещания? 1813 год – коалиция, а потом – удар в спину.[47] 1914-й – Антанта, а дальше – интервенция. 1941-й – союз, а следом – Холодная война. 1991-й – роспуск Варшавского договора, а начиная с 2008-го – санкции, заморозка активов, гибридная война. Нам не раз говорили: «Доверьтесь», а в итоге мы лишались не только рычагов влияния, но и достоинства.
– Я же не спорю, – тихо сказал американец. – Но, если на каждый обман отвечать самоизоляцией, вы так и останетесь в ментальной скорлупе. Россия – не осаждённая крепость, у кого вообще хватит войск держать в осаде вторую по площади страну мира? А ваш народ достоин большего, чем роль вечного стража границ.
– Вы добрый ритор, но предлагаете реформу, которая лишает нас последнего слова. Поймите, просто поверить Америке мы больше не сможем, меня не поймёт как раз тот самый народ. Мы это проходили при Горбачёве и Ельцине, даже при Путине. Каждый раз – обман: мы теряли базы, договоры, целые поколения. Теперь вы предлагаете нам снова довериться, но уже не очередному Бушу, а вообще машине.
– Алекс, но я же не прошу вас передавать власть прямо сейчас. Всё, что нужно – согласие на резолюцию по Пакистану. С единственным пунктом в преамбуле. Что-то вроде такого: «Постоянные члены договорились о намерении двигаться в сторону поэтапной передачи части своих полномочий усовершенствованной системе NOOS». Это никакая не революция, просто сигнал. Успокоим мир. Покажем, что договорились, вот и всё.
– Не вижу ни одной причины соглашаться на это. Нам спешить некуда, в Москве никто не митингует. А что, если завтра ядерный конфликт? Кто будет решать, что считать агрессией? NOOS?
Даск не отвёл взгляда:
– Вы в том числе. Мы вместе доведём до ума NOOS. А если беспокоитесь о коде, то можно подписать соглашение о зеркалировании ядра системы в Иркутске.
Ярский молчал, желваки играли на скулах:
– Я не понимаю, что получу взамен.
– Шанс быть в числе одомашнивших новую силу. Если промедлим, в будущее она пойдёт без нас. Или хуже – будет захвачена теми, кто не станет спрашивать. Как я упоминал ранее, британцы уже согласны. Французы колеблются, но наверняка последуют за ними. Китайцы молчат, а это означает, что они размышляют, поглядывая на Север. Без вас резолюция не глобальна. С Россией она станет фундаментом новой эры.
Собеседник сжал кулаки. Затем разжал. Посмотрел в камеру:
– А вы, Итон, не боитесь, что, когда вы всё обстряпаете, не останется ни одного человека, способного объяснить, зачем это было нужно?
Тот медленно кивнул:
– Боюсь. Потому и говорю с вами. Чтобы хоть кто-то ясно понимал это заранее.
Помолчав, добавил с теплотой:
– Кстати, передавайте от меня привет Саше. Мы помним его визит в NASA, там в холле до сих пор висит наше совместное фото. Его ждут. Пусть прилетает летом, я покажу вашему внуку, как готовят миссию к спутникам Юпитера.
Лицо Ярского чуть дрогнуло. Уголки рта подались вверх на миллиметр. Он кивнул:
– Он вспоминает поездку. Часто. Спасибо, я передам.
Широкая улыбка, палец вверх, и – вкрадчиво:
– Мы знаем друг друга не первый год, Алекс. Вы в курсе, что я как бы не совсем политик. Точно не политикан. И мне вот искренне интересно: а что, собственно, даёт вам право вето, если такое же есть ещё у четырёх столиц? Это же даже не олигополия, а ловушка. Вам никогда в одиночку не достичь своих целей, вы просто можете… заблокировать чужие.