Оноре Бальзак – Загородный бал. Перевод Елены Айзенштейн (страница 4)

Почтенный Вандеец считался тогда одним из самых властных коррупционеров законодательной честности этой страдавшей от обжорства сиятельной Палаты. Странная вещь! Попытки выдать дочь замуж поддерживались блестящей милостью. Может быть, Вандеец нашел выгодную тайну, чтобы дважды продать свои трюфеля. Это обвинение, вынесенное некоторыми либеральными насмешниками, возмещавшими обилием слов редкость их приверженцев в комнате, не имели бы никакого успеха. Положение нашего дворянина было столь благородным и почтенным, что он не получал ни одной из тех насмешек, которыми злобные газеты эпохи окружали триста избирателей, министров, поваров, управляющих, принцев фуршетов и защитников учреждений, поддерживавших администрацию Виллеля6. В конце этой кампании, в течение которой мосье де Фонтень сдал все свои войска, он понял, что собранные им претенденты не станут на этот раз фантасмагорией для дочери и настало время с ней посоветоваться, он чувствовал внутри некоторое удовлетворение от того, как хорошо он выполняет свой отцовский долг. Сделав стрелу из целого дерева, он надеялся, что среди предложенных капризной Эмилии сердец он сможет встретить то, которое она отличит. Не в состоянии возобновить эти усилия, утомленный, впрочем, поведением своей дочери, к концу Великого поста, утром, когда заседание Палаты не слишком повелительно требовало его участия, он решил сделать властный шаг. Пока камердинер артистически рисовал на его черепе дельту пудры, дополненную свисающими на его благородную прическу крыльями голубя, не без тайных мыслей отец Эмилии попросил своего слугу приготовить гордую мадмуазель к немедленному появлению перед главой семьи.

– Жозеф, – сказал он, когда слуга заканчивал ему прическу, – снимите салфетку, натяните шторы, поставьте кресло на место, встряхните ковер у камина и всюду вытрите. Пойдемте! Дайте в мой кабинет немного свежего воздуха, откройте окно!

Граф увеличил свои распоряжения, и Жозеф запыхался, догадавшись о стремлении своего хозяина возвратить хоть сколько-нибудь свежести этой комнате, естественно, самой не убранной в доме, и преуспел, наложив отпечаток гармонии на груды счетов, картонок, святилище мебели, где сражались интересы королевских владений. Когда Жозеф немного привел в порядок этот хаос и разместил на виду, как в магазине новинок, вещи, которые могли быть внешне самыми приятными или создавали своими цветами поэзию бюрократии, он остановился посреди лабиринта документов, размещенных на ковре в каком-то порядке, сам восхитился моментом, наклонил голову и вышел.

Бедный синекурист7 не разделял хорошего мнения своего слуги. Перед тем как сесть в огромное кресло, он бросил подозрительный взгляд вокруг себя, проверив неприятный запах своего комнатного платья, схватил несколько гранул табака, тщательно протер нос, расположил лопатки и пинцеты, разжег огонь, подтянул четвертую часть своих тапок, бросил назад маленький хвост, расположенный между воротником и жилетом, тот, что из домашнего платья, и снова занял перпендикулярное положение. Потом он сделал удар метлой по пеплу очага, которым свидетельствовал настойчивость своего носа. Наконец, после того как в последний раз осмотрел свой кабинет, надеясь, что ничто не могло дать места шутливым замечаниям, которыми его дочь имела привычку отвечать на его мудрое мнение, старый Вандеец сел. Входя во все это, он не хотел компрометировать отцовское достоинство. Он осторожно взял щепотку табака, два или три раза покашлял, словно собирался произнести имя; он слышал легкий шаг своей дочери; она вошла, напевая арию Барбарины8.

– Здравствуйте, отец. Что вы хотите с утра пораньше?

После этих слов, брошенных, как ритурнель9 к напеваемой мелодии, она обняла графа, не с той семейной теплотой, которая возвращала таким нежностям дочернее чувство, но с беззаботной легкостью повелительницы, всегда уверенной в удовольствии, которое она создает.

– Мое милое дитя, – серьезно сказал мосье де Фонтень, – я пригласил тебя, чтобы серьезно поговорить с тобой о твоем будущем. Это необходимость, когда ты, в данный момент, выбираешь мужа способом, который должен вернуться к тебе прочным счастьем…

– Мой дорогой отец, – ответила Эмилия самым ласковым голосом, на какой была способна, чтобы прервать его, – мне кажется, что перемирие, заключенное между нами относительно моих претендентов, еще не истекло.

– Эмилия, закончим сегодня дурачиться по такой важной теме. В течение некоторого времени усилия тех, кто тебя по-настоящему любит, мое милое дитя, объединились, чтобы обеспечить тебе подходящую партию. Было бы преступной неблагодарностью легкомысленно приветствовать знаки интереса, на которые не один я расщедриваюсь для тебя.

Услышав эти слова, ударив копьем пытливого злого взгляда обстановку отцовского кабинета, юная девушка села в кресло, показавшееся ей менее использованным просителями, но сначала перенесла его с другой стороны камина и поставила так, чтобы сидеть напротив отца, и приняла наиболее серьезное выражение, при котором невозможно заметить следов насмешек, скрестив руки на дорогой белоснежной пелерине, беспощадно скомкав многочисленные тюлевые рюши. Глядя в сторону и смеясь над взволнованным лицом старого отца, она нарушила молчание.

– Я никогда не слышала, мой дорогой отец, о том, что правительство занимается делами в домашнем платье. Но, – добавила она, смеясь, – люди не должны быть трудными. Увидим, однако, проекты ваших законов и ваших официальных представлений.

– Я не всегда смогу решать легко ваши дела, юная безумица! Послушай, Эмилия! Мое стремление долгое время не компрометировало мой характер; отчасти он является отражением судьбы моих детей; я привлекаю полк танцоров, и ты громишь их каждую весну. Ты уже была невинной причиной опасных ссор внутри некоторых семей. Я надеюсь, что сегодня ты лучше понимаешь трудности твоей позиции и нашей. Тебе двадцать лет, дочь моя, и вот уже три года, как ты должна быть замужем. Твои братья и две твои сестры так богато и счастливо устроились. Но, мое дитя, расходы, которые возбудили эти браки, домашняя свита, какую ты держишь у своей матери, берут так много дохода, что я тебе смогу дать приданого меньше ста тысяч франков. Сегодня я хочу заняться будущей судьбой твоей матери; она не должна приносить себя в жертву своим детям. Эмилия, если мне придется оставить мою семью, мадам де Фонтень не обязана ни у кого просить милости, должна продолжать наслаждаться простотой, какой я слишком поздно вознаграждаю ее за преданность моим несчастьям. Ты видишь, мое дитя, что малость твоего приданного не может находиться в гармонии с твоей идеей величия. Это была бы жертва, такую я не приносил ни для одного из своих детей; но они щедро согласились не пользоваться преимуществом, творимым мной для самого милого ребенка.

– В их-то положении! – сказала Эмилия с иронией, взволнованно подняв голову.

– Дочь моя, не обесценивайте никогда тех, кто вас любит. Знайте, что щедры только бедные! Богатые имеют достаточно рассудка, чтобы не излишествовать тысячами франков на родственников. Хорошо, не дуйся, мое дитя, поговорим разумно. Среди юных молодых людей, готовых жениться, не отметила ли ты мосье Манервиля?

– О! Он говорит «зу» вместо «жу», смотрит всегда под ноги, потому что считает себя маленьким, смотрит на себя! Впрочем, он блондин, а я не люблю блондинов.

– Ладно. А мосье де Бодёнёр?

– Он неблагороден. Он плохо сложен и толст. По правде говоря, он брюнет. Нужно, чтобы два мосье соединились, чтобы соединились их богатства, чтобы первый дал тело и имя второму, который сохранил бы волосы… и тогда, может быть…

– Что ты имеешь против мосье де Растиньяка?

– Он почти стал банкиром, – злобно сказала она.

– А виконт Портондюэр, наш родственник?

– Дитя, плохо танцующее, к тому же без дохода. Наконец, отец, это люди без титула. Я хочу быть, по крайней мере, графиней, как моя мать.

– Но этой зимой ты видела кого-то, кто…

– Нет, отец.

– Но что ты хочешь?

– Сына пэра Франции.

– Моя дочь, вы безумны! – сказал мосье де Фонтень, поднимаясь.

Но вдруг он поднял глаза к небу, кажется, зачерпнул в религиозной мысли новую дозу безропотности; потом бросил взгляд отцовской жалости на своего ребенка, ставшего взволнованным, взял Эмилию за руку, сжал ее и нежно сказал:

– Бог свидетель, бедное потерянное существо! Я добросовестно выполняю мой отцовский долг перед тобой. Что значит добросовестно? С любовью, моя Эмилия! Да, Бог знает, этой зимой я представил тебе самых честных людей, чьи качества, нрав, характер, были мне известны и казались достойными тебя. Мое дитя, моя задача исполнена. Сегодня я возвращаюсь арбитром твоей судьбы, нахожу себя вместе и счастливым, и несчастным, оттого что освобождаюсь от самых тяжелых отцовских обязанностей. Я не знаю, как долго еще ты будешь прислушиваться к голосу, который, с несчастью, никогда не был серьезен; но знай, что семейное счастье основывается не на блестящих качествах и доходах, а на взаимном уважении. Это счастье по своей природе скромно и несиятельно. Иди, моя дочь, я приму того, кого ты приведешь мне в зятья; но, если ты окажешься несчастлива, подумай, что не имеешь права обвинять в этом твоего отца. Пойми, я не отказываюсь от попыток предпринять шаги, чтобы помочь тебе, но да будет твой выбор серьезен и окончателен! Я не могу дважды компрометировать уважение, к которому обязывают мои седины.