Оноре Бальзак – Загородный бал. Перевод Елены Айзенштейн (страница 2)

– А если король соблаговолит изменить свою эпиграмму в эпиталаму? – подумал мосье де Фонтень, пытаясь повернуть королевскую шутку к своей пользе.

– Если я вижу рифму, я не вижу мысли, – жестко ответил король, которому не понравилась шутка, делающая его стихи несколько нежнее, чем они были.

С этого дня в его отношениях с мосье де Фонтенем стало меньше обходительности. Король больше любил, чтобы ему не противоречили. Как почти все последние дети, Эмилия де Фонтень была Вениамином3, испорченным всеми вместе. Охлаждение монарха оказалось причиной настолько же более мучительной для графа, насколько трудно было заключить брак для этого ненаглядного ребенка. Чтобы понять все препятствия, нужно было проникнуть в самое нутро этого здания, где управляющий размещался на служебные средства. Эмилия провела свое детство на земле де Фонтень, наслаждаясь изобилием, которого достаточно для первых удовольствий юности. Ее малейшие желания были законом для сестер, для братьев, для матери и даже для отца. Все родственники любили ее. Когда она дошла до рассудительного возраста, когда семью осыпали милостями судьбы, очарование ее жизни продолжилось. Роскошь Парижа казалась ей такой же естественной, как богатство цветов и плодов, поскольку это полевое изобилие создавало счастье ее первых лет. Никогда в своем детстве она не терпела никаких отказов, когда хотела удовлетворить радостные наслаждения; она видела, как ей подчиняются, когда в возрасте четырнадцати лет бросилась в вихрь света. Она привыкла к уровню наслаждений доходами, к поискам нарядов, к элегантности золотых салонов и экипажей, ставших для нее такими же необходимыми, как настоящие или фальшивые льстивые комплименты, как праздники и тщеславие двора. Впрочем, все улыбалось ей: она замечала расположение к себе во всех глазах. Как большая часть испорченных детей, она тиранизировала тех, кто любил ее, сдерживая кокетство перед безразличными. Ее недостатки росли вместе с ней, и родственники скоро начали собирать горькие плоды этого печального воспитания.

Дойдя до девятнадцати годов, Эмилия все еще не могла сделать выбор среди знакомых ей молодых людей, которых политика мосье де Фонтеня созывала на праздники. Хотя она была еще юной, она наслаждалась в свете всей духовной свободой, которую могла в нем иметь женщина. Ее красота была настолько замечательна, что казалось, в гостиной царствует она одна. Подобно королям, она не имела друзей и видела себя повсюду объектом обходительности, перед которой не могло устоять и существо более равнодушное по природе своей. Ни один человек, будь это даже старик, не имел силы противоречить мнению юной девушки, чей один только взгляд даже в холодном сердце возбуждал любовь. Выращенная с заботой, отсутствовавшей для сестер, она достаточно хорошо была причесана, говорила по-английски и по-итальянски, играла на фортепиано, наконец, ее голос, усовершенствованный несколькими учителями, имел тембр, придававший ее пению соблазнительную неотразимость. Одухотворенная и вскормленная всей литературой, она могла заставить поверить, что, как говорил Маскари, что достойные люди приходят в мир, зная все. Она легко рассуждала об итальянской или фламандской живописи, о Средневековье или Ренессансе, через древние и новые книги судила о неправоте, с жестокой грацией размышляла о книгах. Самая обычная из ее фраз принималась идолопоклоннической толпой, как тюрки воспринимают фетву султана4. Поверхностных людей она ослепляла; что до глубоких людей, ее природный такт помогал ей распознавать их, и для них она расточала такое кокетство, что милость к соблазненным могла помочь ей избежать их экзамена. Этот обворожительный глянец покрывал беззаботное сердце, и, по общему мнению большинства юных девушек, никто не жил в достаточно высокой сфере, чтобы понимать превосходство ее души и гордость, которая настолько же связывалась с ее рождением, как и с ее красотой. В отсутствии неистового чувства, которое рано или поздно поднимается в сердце женщины, она тратила свой юный пыл на неумеренную любовь к отличиям, свидетельствуя более глубокое презрение к простолюдинам. Очень дерзкая с новым дворянством, она делала все усилия, чтобы ее родственники шествовали рядом с самыми влиятельными людьми Сен-Жерменского предместья. Эти чувства не миновали наблюдательных глаз мосье де Фонтеня, которого брак его первых дочерей заставил не раз стонать от сарказмов и острых слов Эмилии. Люди логики удивлялись, видя, что старый Вандеец отдал свою первую дочь за генерала, который успешно владел, по правде говоря, старинными величественными землями, но чьему имени не предшествовала та частица, которая так защищала трон, а вторую – за мирового судью, слишком недавно ставшего бароном, чтобы заставить забыть, что его отец продавал дрова. Это заметное изменение в мысли о дворянстве в момент, когда де Фонтень достиг своих шестидесяти лет, в эпоху, когда люди редко оставляют свои убеждения, не должно было быть только прискорбным жилищем современного Вавилона, где все люди провинции заканчивают тем, что теряют свою жесткость; новое политическое сознание графа де Фонтеня было результатом советов и дружбы короля. Этот принц-философ с удовольствием обращал Вандейца в веру, которой требовали ход девятнадцатого века и реновации монархии. Луи XVIII хотел сплавить партии, как Наполеон – вещи и людей. Легитимный король, может быть, такой же разумный, как и его соперник, действовал из противоположных чувств. Последний глава дома Бурбонов также жаждал удовлетворить третью власть и людей империи, сдерживая духовенство, как первый Наполеон, ревновавший к привлечению на его сторону великих господ или представителей церкви. Поверенный королевских мыслей, государственный советник незаметно стал самым влиятельным и самым мудрым в этой умеренной партии, которая живо желала, именем национальных интересов, слияния мнений. Он проповедовал ценные моральные принципы конституционного правительства, всей своей властью помогал игре политического коромысла, которое позволяло посреди волнений управлять Францией. Может быть, мосье де Фонтень льстил себя получением пэрства благодаря одному из ударов законодательного ветра, чья сила была тогда так удивительна для самых старых политиков. Один из наиболее устойчивых принципов состоял в том, чтобы не признавать во Франции другого дворянства, чем пэрство: семьи пэров были единственными, имевшими привилегии.

– Дворянство без привилегий – это карман без денег, – говорил он.

Такой же далекий от партии Лафайета, как и от партии Лабурдоннэ, он с пылом предпринял усилия к общему примирению, когда для Франции должна была наступить новая блестящая эра. Он пытался убедить семьи, в которые имел доступ, в немногих выгодных шансах, которые предлагались за пределами военной и административной карьеры. Он стремился, чтобы матери, отдававшие своих детей в независимые промышленные профессии, услышали, что военное дело и высокие функции правительства окончательно будут принадлежать конституционным кадетам из благородных пэрских семей. По его словам, нация захватила выборным собранием довольно широкую часть в администрации; места в судебной власти и финансах, говорил он, будут всегда прерогативой знати третьего сословия. Новые идеи главы семьи де Фонтень, мудрые союзы его первых двух дочерей встретили сильное противостояние среди его домочадцев. Графиня де Фонтень оставалась верной старым традициям, от которых не должна была отрекаться женщина, принадлежавшая к Роанам по матери. Хотя она какое-то время противилась счастью и денежному успеху, которые ожидали двух старших дочерей, она возвращалась к тайным расчетам, которые супруги поверяют друг другу вечером, когда их головы отдыхают на подушках. Мосье де Фонтень точными расчетами холодно доказал своей жене, что пребывание в Париже, обязанность представляться, великолепие дома, который вознаграждал за потери, так смело разделенные супругами в глубине Вандеи, расходы, сделанные на их сыновей, поглотили наибольшую часть семейного бюджета. Нужно было хватать, как небесную милость, возможности, так щедро предоставляемые их дочерям. Не должны ли однажды они насладиться шестьюдесятью или восьмьюдесятью тысячами ливров ренты? Такие выгодные браки не каждый день могли встретить девушки без приданного. Наконец, пришло время подумать об экономии, чтобы увеличить земли де Фонтень и заново отстроить древние территории семейного поместья. Графиня уступила, как сделали бы на ее месте все жены, хотя, скорее, из высшей благосклонности, может быть, чем из-за таких убедительных аргументов. Но она заявила, что, по крайней мере, ее дочь Эмилия будет выходить замуж удовлетворяющим гордость способом, развитию гордости она и способствовала, к несчастью.

События, которые должны были пролить радость в эту семью, внесли легкую закваску раздора. Генеральный сборщик налогов и молодой судья находились на насыпи церемонной холодности, созданной графиней и ее дочерью Эмилией. В их поведении самое обширное место занимала домашняя тирания: генерал-лейтенант женился на единственной дочери банкира; председатель женился разумно на девушке, чей отец, дважды или трижды миллионер, занимался торговлей расписными холстами; наконец, третий брат, показавший себя верным доктрине о простолюдинах, взял жену из семьи богатого парижского нотариуса. Три невестки и два зятя находили столько очарования и личной выгоды, оставаясь на высоте сфер политической власти, и, завладев гостиными Сен-Жерменского предместья, они все согласились сформировать маленький двор надменной Эмилии. Этот договор интересов и гордости, однако, не стал очень прочным цементом, как юного монарха часто не волнуют революции его маленького государства. Сцены, которые не отвергал хороший тон, поддерживались членами этой могущественной семьи насмешливым настроением, без заметного изменения дружб демонстрировавшимся на публике, иногда внутри перерождаясь в чувство менее милосердное. Что касается жены генерал-лейтенанта, ставшей баронессой, она верила, что так же благородна, как Кергаруэт, утверждала, что сто добрых тысяч ренты дают ей право быть столь дерзкой, как ее родственница Эмилия, которой она иногда иронически желала счастливого брака, коротко объявляя, что дочь такого-то пэра вышла замуж за такого-то. Жена виконта де Фонтеня веселилась, затмевая Эмилию хорошим вкусом и богатством, которые становились заметны в нарядах, в обстановке комнат и в экипажах. Дух насмешки, с которым невестки и зятья несколько раз приветствовали требования мадмуазель де Фонтень, вызывали у нее гнев, едва успокаиваемый потоком насмешек. Когда глава семьи терпел некоторое охлаждение в молчаливой и ненадежной дружбе монарха, он особенно трепетал, что, в результате вызывающих насмешек сестер, его любимая дочь никогда не бросит свой взор достаточно высоко.