Оноре Бальзак – Загородный бал. Перевод Елены Айзенштейн (страница 1)
Загородный бал
Перевод Елены Айзенштейн
Оноре де Бальзак
© Оноре де Бальзак, 2025
© Елена Оскаровна Айзенштейн, перевод, 2025
ISBN 978-5-0064-1948-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Загородный бал
Повесть
Граф де Фонтень, глава одной из старейших семей в Пуату, в течение войны, которая сделала Вандею республикой, служил Бурбонам с умом и смелостью1. После того как он избежал всех опасностей, которые угрожали главе роялистов, в течение этой бурной эпохи современной истории, он весело сказал:
– Я один из тех, кого убили на ступенях трона!
Эта шутка не была безосновательной для человека, оставленного среди истекавших кровью мертвых в День четырех дорог. Хотя он был разорен конфискациями, преданный Вандеец постоянно отказывался от весьма выгодных мест, которые ему предлагал император Наполеон. Верный своей аристократической религиозности, он слепо следовал максимам, когда подобающе судил, подбирая себе спутницу жизни. Несмотря на соблазнительность богатого революционера- выскочки, который назначил за брачный союз высокую цену, он женился на безденежной мадмуазель Кергаруэт, но она носила одну из самых древних фамилий в Бретани.
Реставрация удивила мосье де Фонтеня, отягченного многочисленным семейством. Хотя он не следовал мыслям благородных молодых людей, ходатайствовавших о милостях, тем не менее, он сдался желаниям своей жены, покинул свое имение, чьего низкого дохода почти не хватало на детей, и уехал в Париж.
Опечаленный жадностью, с которой его старые товарищи выгребали места и конституционные привилегии, он вернулся на свою землю, когда получил письмо из министерства, по которому достаточно известное Его Превосходительство объявляло о присвоении ему звания фельдмаршала приказом, позволявшим офицерам католической армии считать двадцать первых лет правления Луи XVIII за годы службы. Несколько дней спустя Вандеец получил без каких-либо ходатайств еще Орден Почетного легиона и орден Сан-Луи. Потрясенный этой резолюцией о последовательной высочайшей милости, он думал об обязанности помнить монархию, не довольствовался больше тем, как он распоряжается своей семьей, поскольку каждое воскресенье благочестиво кричал «Виват королю» в зале Маршалов в Тюильри; когда царствующие особы возвращались в часовню, он просил о милости частной встречи. Эта аудиенция, очень быстро согласованная, не имела ничего особенного. Королевская гостиная была полна старых слуг с напудренными головами, на которых он смотрел с некоторой высоты, они напоминали ему снежный ковер. Там дворянин нашел старых товарищей, у которых он получил несколько холодный прием; но царственные особы, выражаясь высокопарно, казались ему восхитительными, чего он избегал, когда самые обходительные из хозяев, которые, как он считал, знают только его имя, пожимали ему руку и провозглашали самым чистым из Вандейцев. Несмотря на эту овацию, никакие августейшие персоны и в мыслях не имели спросить его ни о потерях, ни о тех деньгах, которые сыпались в кассы католической армии. Немного позже он заметил, что вел войну за свой счет. К концу вечера он думал, что может рискнуть, сделав остроумный намек на положение дел, как сделали бы люди с деньгами. Ее Величество принялась достаточно добро смеяться; все слова, на которых лежала отметина остроумия, доставляли ей удовольствие. Но, впрочем, она ответила одной из королевских шуток, чья ласковость больше пугала, чем гнев порицания. Один из самых близких сторонников короля не задержался и приблизился к расчетливому Вандейцу, о котором он слышал, с тонкими и вежливыми фразами, когда еще не пришел момент счета с хозяевами; он оказался на ковре воспоминаний более давних, чем его собственные, которые, без сомнения, становились достоянием истории Революции. Граф осторожно вышел из почтенной группы, описав уважительный полукруг перед августейшей семьей. Потом не без труда отодвинул свою шпагу от тонких ног гостей и приглашенных, на которые она натыкалась. Через двор Тюильри он достиг фиакра, остававшегося на набережной. С этим ретивым ощущением, которое отличало благородство старой скалы, у которой не совсем еще погасли воспоминания о Лиге и баррикадах, в компрометирующей манере он стал жаловаться в своем фиакре громко вслух на изменения, произошедшие при дворе. «Некогда, – говорил он себе, – каждый свободно рассказывал королю о своих делах, господа могли спокойно, к своему удовольствию, просить милости и денег. А сегодня мы не получим без скандала назад сумму за свою службу? Черт! Крест Сан-Луи и фельдмаршальское звание не оценивают в триста тысяч ливров, сколько я прекрасно и славно потратил для королевских дел. Я хотел бы переговорить с королем с глазу на глаз в его кабинете».
Эта сцена в кабинете очень охладила рвение мосье де Фонтеня, потому что просьба об аудиенции так и осталась без ответа. Кроме того, он видел прихлебателей империи, некоторые из которых сохраняли после перемен лучшие дома, доставшиеся от старой монархии.
– Все пропало, – сказал он утром, – решительно, король был только революционером. Его Величество не уклонялся, а утешал верных слуг. Я не знаю, в какие руки попала бы корона Франции, если бы режим продолжился, без Его Величества. Его проклятая конституционная система была намного хуже всего правления и никогда не могла подойти для Франции. Луи XVIII и мосье Беньё нам испортили в Сан-Уане.
Отчаявшийся граф приготовился вернуться на свою землю, с благородством отказавшись от претензий на всю компенсацию. В этот момент события 20 марта объявили новую бурю, которая угрожала поглотить законного короля и его защитников. Подобные этим благородным людям, которые не посылают слугу во время дождя на улицу, мосье де Фонтень взял взаймы денег у своей земли, чтобы следовать за разгромленной монархией, не зная, будет ли эмиграция более благоприятной, чем его прошлая преданность; но после наблюдения, что товарищи в изгнании имели больше милостей, чем смельчаки, протестовавшие с оружием руках против учреждения республики, может быть, он надеялся найти в этой поездке за границу больше выгоды, чем в активном и опасном служении внутри страны.
Его расчеты придворного не были направлены на одну из бесполезных спекуляций, суливших на бумаге сверхрезультаты и рушившихся при их исполнении. Он сделался, в соответствие с самым остроумным и с самым ловким словом одного из наших дипломатов, одним из пятисот верных слуг, которые разделили изгнание с двором в Ганте, и был одним из пятидесяти тысяч возвратившихся.
В течение короткого отсутствия королевской власти мосье де Фонтень имел счастье быть использованным Луи XVIII, он еще больше доказал королю великую политическую честность и искреннюю привязанность. Однажды вечером, когда монарху нечего было делать, он вспомнил остроту, сказанную мосье де Фонтенем в Тюильри. Старый Вандеец не упустил из виду случай и рассказал свою историю королю, который ничего не забывал и мог в полезный момент вспомнить об этом. Августейший литератор отметил тонкие обороты речи, данные Фонтенем в нескольких замечаниях, чью редакцию передал сдержанный дворянин. Эта маленькая заслуга включила мосье де Фонтэня в памяти короля в круг наиболее лояльных слуг его короны. При втором возвращении граф сделался одним из необыкновенных посланников, которые проходили ведомства с миссией суверенного суда над преступниками восстания; но он скромно использовал свою ужасную власть. Когда эта временная юрисдикция была прекращена, великий проректор сел в одно из кресел Государственного Совета, стал депутатом, говорил немного, слушал много и значительно менял точку зрения. Некоторые обстоятельства, неизвестные биографам, завели его в близких отношениях с императором достаточно далеко, чтобы однажды лукавый монарх подозвал его, входящего, так:
– Мой друг Фонтень, я не назначил бы вас ни главным управляющим, ни министром! Ни вы, ни я, если бы мы были на службе, не остались бы на своем месте по причине наших мнений. Представительное правительство хорошо тем, что избавляет нас от трудностей, которые мы некогда имели, самим увольнять секретарей государства. Наше правление поистине гостиница, куда общественное мнение часто посылает нам необыкновенных путников, но мы все-таки всегда знаем, где разместить наших верных слуг.
За этой насмешливой увертюрой последовало распоряжение, которое дало мосье де Фонтеню управление чрезвычайно важной областью короны. В результате разумного внимания, с которым он слушал сарказмы своего королевского друга, его имя находилось на губах Его Величества всякий раз, когда надо было создать комиссию, члены которой получали прибыль; у него было хорошее чутье на необходимость молчания о милости, которой почтил его монарх; он знал, как поддержать это пикантной манерой рассказчика в одной из привычных бесед, которые столько же нравились Луи XVIII, как приятно написанные записки, политические анекдоты и, если позволительно использовать это выражение, дипломатические и парламентские сплетни, изобиловавшие тогда. Известно, что детали его