Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 87)
Именно в этот миг королеве подали знак, что король рядом.
– Он всё слышит? – шёпотом спросила королева.
– Да.
– И видит?
– Да.
– Кто его привёл?
– Пезаре.
– Немедленно приведи медика, а Готье пусть скроется в своей комнате.
За то время, что потребно нищему, дабы промолвить: «Благослови вас Бог, добрая душа!», королева намазала светильник разноцветными мазями, обмотала тряпками, словно у неё там воспаление и незаживающая рана. И когда король, выведенный из себя услышанными словами, вышиб дверь, он застал королеву на прежнем месте, а рядом с её кроватью стоял главный медик. Низко склонившись к забинтованному светильнику и положив на него ладонь, он говорил: «Как нынче утром поживает наша голубушка?» тем самым голосом, который король слышал, стоя за стеной. Слова сии медик произнёс с той ласкою и смехом, кои позволяют себе все врачеватели в общении с дамами, когда лечат сей пресветлый цветок. От сего зрелища король застыл, словно баран перед новыми воротами. Королева привстала, покраснев от стыда и возмущения и крича: «Как посмел мужчина войти ко мне в такой час?» Увидев, что это король, она обратилась к нему с таковой речью:
– Ах, муж мой, вы узнали то, что я пыталась от вас скрыть, а именно, что по причине вашего пренебрежения мною я страдаю от нестерпимой боли, но не смею жаловаться из самолюбия. Втайне от всех я прибегаю к перевязкам с тем, чтобы унять приток жизненных сил. Дабы спасти свою и вашу честь, я вынуждена приходить сюда, к моей доброй донье Мирафлоре, которая утешает меня в страданиях моих.
Засим слово взял главный медик. Он нашпиговал свою речь латинскими цитатами – драгоценными зёрнами мудрости, отобранными в трудах Гиппократа, Гальена, Салернской школы и других, дабы доказать, что оставление под паром полей Венеры ведёт к серьёзным последствиям для любой женщины и что королевам испанского происхождения в подобном случае угрожает смертельная опасность, ибо кровь их слишком горяча. Он говорил торжественно, внушительно, не торопясь, дабы де Монсоро успел добраться до своей постели. Засим королева прочла королю длинную, как пальмовая ветвь, проповедь, завершив которую, попросила короля проводить её и не беспокоить бедную больную дуэнью, которая всегда провожала её, дабы избежать кривотолков.
Когда они дошли до коридора, в котором находилась комната де Монсоро, королева со смехом сказала:
– Надо бы подшутить над этим французом, хотя, ручаюсь, он наверняка проводит время с какой-нибудь дамой и мы его не застанем. Все придворные дамы сходят по нему с ума, из-за него только и жди неприятностей. Если бы вы прислушивались к моему мнению, он уже давно был бы далеко от Сицилии.
Лёфруа резко распахнул дверь и вошёл в комнату Готье, который спал глубоким сном, похрапывая, точно монастырский хорист. Королева вернулась в свои покои вместе с королём, попросив стражника позвать сеньора Катанео, того самого, чьё место занял Пезаре. Она села завтракать с королём, ласково с ним шутила и заигрывала, а когда ей дали знать, что сеньор Катанео находится в соседней зале, вышла к нему и приказала:
– Соорудите виселицу на бастионе, схватите сеньора Пезаре и, что бы он вам ни сулил, немедля его вздёрните, не дав ни сказать, ни написать ни единого слова. Такова наша высочайшая воля.
Катанео не выразил ни удивления, ни смущения. И пока кавалер Пезаре думал, что его друг Готье вот-вот лишится головы, герцог Катанео схватил его, поднял на бастион, и Пезаре увидел у окна королевских покоев кавалера де Монсоро с королём, королевой и придворными и пришёл к умозаключению, что тот, кто обхаживает королеву, имеет больше шансов во всех начинаниях, чем тот, кто обхаживает короля.
– Дорогой, – промолвила королева, подведя мужа к окну, – вот изменник, который намеревался отобрать у вас самое дорогое, что у вас есть. Я предоставлю доказательства, как только вы пожелаете и найдёте время для того, чтобы их изучить.
Монсоро, видя приготовления к казни, бросился к ногам короля, моля пощадить того, кто был его смертельным врагом, чем короля поразил и взволновал.
– Сир де Монсоро, – с гневом обратилась к французу королева, – как вы осмеливаетесь противиться воле нашей?
– Вы благородный рыцарь, – сказал король, подав руку сиру де Монсоро, – вы и представить себе не можете, насколько отличался от вас венецианец.
Пезаре весьма деликатным образом перетянули то, что находится между головой и плечами, ибо королева доказала королю его измену, вызвав ломбардца, проживавшего в Палермо, который доложил о том, какие огромные суммы скопил Пезаре в генуэзском банке. Все эти накопления были переданы Монсоро.
Сия благородная и прекрасная королева умерла, как это описано в летописях Сицилии, тогда, когда после тяжелейших родов она произвела на свет сына, ставшего столь же великим, сколь несчастливым в своих начинаниях. В согласии с медиками король счёл, что кровотечение супруги его явилось следствием её чересчур целомудренной жизни, и, вменив её смерть себе в вину, покаялся и основал церковь Мадонны, и храм сей доднесь является одним из красивейших в Палермо. Шевалье де Монсоро, сочувствуя королевской скорби, сказал Лёфруа, что, коли король женится на испанке, он должен знать, что ей подобает служить более ревностно, чем кому бы то ни было, ибо одна испанка стоит десяти женщин, и что, коли он, Лёфруа, желал завести жену лишь для приличий, ему следовало выбрать жену на севере Алемании, ибо тамошние женщины холодны. Славный рыцарь вернулся в Турень человеком весьма состоятельным и прожил долгую жизнь, никому не рассказывая о своём пребывании в королевстве Сицилийском. Позднее он вернулся в Палермо, дабы помочь сыну короля в его походе на Неаполь, и навсегда оставил Италию, когда оный принц был убит, как свидетельствуют о том летописи.
Помимо главного вывода этой истории, который сформулирован в заглавии её, а именно, что фортуна (равно как и судьба, и участь, и доля, и удача) всегда женского рода и всегда выступает на стороне женщин, из рассказа сего следует, что мужчины обязаны служить женщинам по многим и разным причинам, а также что молчание – это девять десятых мудрости. Тем не менее монах, поведавший историю эту, склонялся к тому, что из неё следует сделать другое столь же поучительное умозаключение: интерес, на коем зиждется дружба, её же разрушает. Вам самим надлежит выбрать из этих версий ту, что согласуется с вашим миропониманием и сиюминутными надобностями.
Об одном бедняке по прозвищу Дед-Ищи-Ветра-в-Поле
Старый летописец, предоставивший пеньку для плетения сего рассказа{148}, уверял, что жил в то время, когда эта история произошла в городе Руане, и сохранил в памяти своей, дабы передать потомкам.
В окрестностях сего прекрасного города, где сидел тогда герцог Ричард{149}, бродяжничал и христарадничал один добрый человек по имени Трибало, а по прозвищу Дед-Ищи-Ветра-в-Поле. Прозвали его так не за то, что он был сухим и невесомым, точно увядший листок, а потому, что он вечно бродил по путям и дорогам, горам и долам, спал под открытым небом, одевался в рубище да чужие обноски. Невзирая ни на что, в герцогстве его любили и привыкли к нему до того, что, коли целый месяц никто не видал его протянутой руки, люди спрашивали: «А где же Дед?» и слышали в ответ: «Да где? Ищи ветра в поле».
Отцом этого попрошайки был Трибало, который всю свою жизнь отличался таким трудолюбием, хозяйственностью и осмотрительностью, что сыну своему оставил состояние немалое. Однако юнец очень скоро пустил всё наследство по ветру, поелику был полной противоположностью папаши своего, который, возвращаясь вечером с поля, подбирал всё, что плохо лежит, и тащил в дом, говоря со знанием дела, что домой нельзя приходить с пустыми руками. Тем самым зимой он топил печь за счёт нерадивых да забывчивых, и правильно делал. Все в округе признавали, что Трибало дал им хороший урок, ибо уже за год до его смерти никто не бросал дров на дороге и даже самые рассеянные научились внимательности да рачительности. Сын доброго примера с отца не взял и промотал всё до нитки. Отец его знал, что так и будет, ибо сын с малолетства его не слушался. Когда Трибало посылал его стеречь поле и отгонять воровавших горох, бобы и пшеницу птиц и, главное, наглых и озорных соек, малец наблюдал за ними и ими любовался. Очень ему нравилось, как ловко и красиво они садятся, взлетают с добычей в клюве и возвращаются, высматривая одним глазом силки и растянутые сети, и неслух хохотал до слёз, видя, с какой лёгкостью птицы обходят все ловушки. Папаша Трибало серчал и бесился, то и дело обнаруживая убыль зерна. Но как он ни драл сына за уши, когда заставал его валяющимся на травке, ничего не помогало: сын по-прежнему восхищался птицами и по-прежнему наблюдал за дроздами, воробьями и прочими ушлыми побирушками. И однажды отец сказал, что ему стоит у птиц поучиться, ибо, если он и дальше будет себя так вести, в старости ему придётся точно так же попрошайничать и точно так же его будут отовсюду гнать и преследовать. Отец как в воду глядел, ибо сын, как уже было сказано, скоренько порастратил всё, что родитель его годами копил: с людьми он обходился, точно с воробьями, каждому позволял запускать руку в свой карман, лишь восхищаясь тем, сколь ладно да проворно его обчищают. И когда в его карманах ветер засвистел, Трибало-младший ничуть не опечалился, говоря, что ни за какие земные блага не продаст свою душу, а лучше станет ума набираться в птичьей школе.