Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 84)

– Господин судья, – сказала она наконец, – чтобы всё было по правде и справедливости, я должна делать так, как делал монсеньор. Коли довольно было бы лишь изворачиваться, я бы доднесь вертелась, но он меня перехитрил.

– Что ж, посмотрим, – согласился судья.

Портильонка взяла нитку и натёрла её восковой свечкой, дабы она стала прямой и твёрдой. Засим, крепко зажав нить, она стала тыкать в шило, которое держал судья, двигая ниткой то в одну сторону, то в другую. При этом красотка шутила, не умолкая:

– Ах, какое милое шило! Ах, что за сладкая мишень! Да как бы мне в неё попасть! Никогда не видал такого сокровища! Что за милый глазок! Ах, позвольте мне продеть в него мою нетерпеливую нитку! Ах! Ах! Ах! Вы пораните мою бедную, мою милую ниточку! Тише! Давай, судья любви моей, давай, моя судейская любовь! Нитка не может проникнуть в эту железную дверь, которая портит мою нить и может порвать!

Тут она засмеялась, поелику понимала в этой игре больше, чем судья, который тоже хохотал, ибо красотка со своей ниткой в руках, коей она сновала взад-вперёд и влево-вправо, была безумно забавной, лукавой и игривой. Она продержала бедного судью за этим занятием до семи часов вечера, крутилась, вертелась, словно обезьянка, и упрямо старалась продеть нитку в иголку. Рука у судьи устала, на кухне подгорало говяжье филе, а пальцы у старика онемели до того, что он не выдержал и опустил ладонь на край стола. И тут же прекрасная Портильонка продела нитку в шило.

– Вот как было дело, – промолвила она.

– Пропали мои филеи, – вздохнул судья.

– И мои тоже, – сказала она.

Судья сдался, обещал Портильонке поговорить с монсеньором дю Фу и удовлетворить её жалобу, полагая, что молодой камергер и вправду овладел девицей против её воли и по вполне понятным причинам захочет дело замять. И на следующий день судья явился ко двору, нашёл монсеньора дю Фу, рассказал ему о жалобе девицы и о том, как она всю историю представила. Сие судебное разбирательство весьма позабавило короля. Сеньор дю Фу признал, что во всём этом есть доля истины, а король спросил, действительно ли девица столь неприступна, и когда сеньор дю Фу простодушно ответил «нет», король велел заплатить потерпевшей сто экю золотом. Камергер отсчитал их судье, дабы его не упрекнули ещё и в скаредности, и заметил, что крахмал принесёт Портильонке хороший доход. Судья отыскал красавицу-прачку и с довольным видом сообщил, что раздобыл для неё сто экю. Если же она хочет тысячу, то в этот самый час в покоях короля некоторые сеньоры, прознавшие о её деле, готовы предложить ей свои услуги, дабы пополнить недостающее. Красотка не стала упираться, сказав, что, дабы раз и навсегда бросить стирку, она охотно потрудится и повертит задом. Она щедро отблагодарила судью и в первый же месяц заработала желанную тысячу золотых. От того пошли пересуды и поклёпы, завистницы уверяли, будто этих сеньоров было не десять, а сто, хотя, в отличие от шлюх, Портильонка стала благоразумной, как только заполучила свою тысячу. И это не считая одного герцога, который пожадничал и не дал ей пятьсот экю, сочтя её недостаточно покладистой. Сие доказывает, что девица бережно относилась к своей собственности. Правда также, что король пригласил её в свой домик на улице Кинкангронь, нашёл её весьма привлекательной и пылкой, славно провёл с ней вечер и приказал стражникам никоим образом ей не докучать. Видя, как она хороша, Николь Бопертюи, королевская зазноба, дала ей сто золотых экю, дабы она съездила в Орлеан и проверила, действительно ли вода в Луаре там того же цвета, что и в Портильоне. Красавица отправилась туда тем более охотно, что король ей не понравился. Когда в Тур прибыл святой отец, который короля в его последний час исповедовал, а после был причислен к лику святых, Портильонка пришла к нему, дабы очистить свою совесть, покаялась и ради искупления грехов приобрёла кровать для турского лепрозория Святого Лазаря. Многие знакомые вам дамы по своей воле претерпели насилие от десятков сеньоров, но кровати приобретали только для своего собственного дома. Я почёл своим долгом сообщить об этом, дабы очистить имя доброй девушки, которая стирала чужое грязное бельё, а потом благодаря уму своему и обходительности приобрёла добрую славу. Выйдя замуж за Ташеро, коего она одарила ветвистыми рогами, она показала, на что способна, о чём было рассказано в «Спасительном возгласе».

Сия история доказывает со всей очевидностью, что силой и настойчивостью можно добиться справедливости.

Почему Фортуна женского рода

Перевод Е. В. Трынкиной

Однажды, в те стародавние времена, когда странствующие рыцари любезно предлагали друг другу помощь и поддержку, на Сицилии, которая, коли вы не знаете, есть в прошлом знаменитый остров на краю Средиземного моря, один рыцарь повстречал посреди леса другого рыцаря, по облику своему похожего на француза. По всей видимости, оного француза ограбили, ибо шёл он пешком, без конюха, без слуги и одет был в такие лохмотья, что, если бы не горделивость осанки, его можно было бы принять за простолюдина. Скорее всего, конь его сдох от голода и истощения, не дождавшись высадки на сицилийском берегу, куда стремился сей иноземец в поисках удачи, как и многие другие французы, кои в самом деле обретали в Сицилии своё счастье.

Сицилийский рыцарь, звали которого Пезаре, был венецианцем, покинувшим Венецианскую республику много лет назад.

Будучи младшим сыном, на наследство он рассчитывать не мог, а к купеческому делу тяги не испытывал, потому родители его, невзирая на их именитость, предоставили юношу самому себе. Он обосновался при сицилийском дворе, и король его весьма любил, так что о родине Пезаре даже не вспоминал. Он ехал на прекрасном испанском жеребце и думал, как же одиноко ему в этом чужеземье, как плохо без верных друзей, как сурова и непостоянна фортуна к тем, кого некому поддержать, и тут увидел бедного французского рыцаря, казавшегося куда более обездоленным, чем он сам, владевший отменным оружием, конём и слугами, которые ждали его на постоялом дворе с готовым ужином.

– Ваши ноги в пыли, видимо, вы идёте издалека, – заметил венецианец.

– Не столь пыльны мои ноги, как длинна дорога, – отвечал француз.

– Коли вы много путешествовали, – заметил Пезаре, – вы, должно быть, многому научились.

– Я умею, – ответил француз, – не обращать внимания на тех, кому нет до меня дела. Я знаю, что, как бы высоко ни возносилась у человека голова, его ноги стоят на земле, равно как и мои. Кроме того, я научился не доверять зимней оттепели, умиротворению врагов и посулам друзей.

– Выходит, вы богаче меня, – изумился венецианец, – ибо у меня никогда и в мыслях не было того, что у вас на устах.

– Каждому должно думать о себе, – сказал француз. – Я ответил на ваши вопросы и за это могу попросить об услуге: скоро стемнеет, укажите мне дорогу на Палермо или какой-нибудь постоялый двор.

– Вы кого-нибудь знаете в Палермо, француза или сицилийца?

– Нет.

– Значит, у вас нет уверенности, что вас примут?

– Я склонён простить тех, кто прогонит меня прочь. Сеньор, где дорога?

– Я не знаю, я заблудился так же, как и вы. Давайте поищем вместе.

– Для этого надо двигаться вместе и с одинаковой прытью, что вряд ли возможно: ведь вы на лошади, а я на своих двоих.

Венецианец усадил французского рыцаря на круп своего коня и спросил:

– Вы догадываетесь, кто я?

– Мужчина, я полагаю.

– И вы не боитесь?

– Будь вы разбойником, вам следовало бы бояться за себя, – с этими словами француз приставил острие кинжала к сердцу венецианца.

– Да, похоже, вы человек опытный и здравомыслящий. Знайте же, что я состою при дворе короля Сицилии, что я одинок и ищу друга. Судя по всему, вы тоже не в ладу со своею судьбой и вам есть надобность во всех и каждом.

– Думаете, я стану счастливее, когда всем и каждому будет до меня?

– Вы, точно дьявол, выворачиваете наизнанку мои слова. Клянусь святым Марком! Господин рыцарь, скажите, вам можно доверять?

– Больше чем вам, поелику вы начали наш союз и дружбу с обмана: вы сказали, что заблудились, а правите конём как тот, кто прекрасно знает дорогу.

– А разве вы не обманули меня? – воскликнул Пезаре. – При всей вашей мудрости идёте пешком и, будучи благородным рыцарем, выдаёте себя за простолюдина! Всё, приехали, идёмте, слуги приготовили нам ужин.

Француз соскочил с лошади и, согласившись поужинать, прошёл вместе с венецианцем на постоялый двор. Оба сели за стол. Француз столь славно работал челюстями, столь скоро заглатывал куски, что показал себя весьма учёным по части еды, а засим и питья, ибо не мешкая опустошил несколько кувшинов, и при этом глаза его остались ясными, а сознание незамутнённым. Посему венецианец подумал, что встретил подлинного сына Адама, из ребра его настоящего, а не поддельного. Пока они выпивали, венецианский рыцарь старался найти хоть какую-нибудь лазейку, сквозь которую можно было бы проникнуть в тайные помыслы его нового друга, но ему пришлось признать, что тот скорее расстанется со своей шкурой, чем потеряет бдительность, и Пезаре решил, что лучше сначала самому раскрыть свою душу и доверие своё доказать. И вот он рассказал как на духу о том, что и как в сицилийском королевстве, где правят король Лёфруа и его благородная жена, и каков их двор, и сколь галантные порядки там процветают, и сколь много там испанцев, французов, итальянцев и прочих иноземных сеньоров, знатных и разодетых в пух и перья, и сколь много дам, равно благородных и богатых. Поведал также о далекоидущих замыслах короля, который мечтает завоевать Морею, Константинополь, Иерусалим, Судан и прочие африканские земли, о том, что несколько сановников заправляют всеми делами, бросают клич, созывая под королевские знамёна цвет рыцарства христианского мира, и поддерживают замыслы сии всячески с тем, чтобы Сицилия, как в старые времена, завоевала главенство в Средиземноморье и обошла Венецию, земель у которой с гулькин нос. Мысли сии внушил королю он, Пезаре, однако же, хоть он и был в большой милости у Лёфруа, ни единая душа при дворе венецианца не поддерживала, положиться ему было не на кого, и он мечтал приобрести верного друга и соратника. Сия крайняя тревога заставила его сесть на коня и пуститься в путь, дабы решить, что делать и как дальше быть. И тут, словно нарочно, ему встречается рыцарь, чей ум и достоинства уже не вызывают у него сомнений, и посему он предлагает ему, как брату, и стол, и кров. Они вместе пойдут по дороге славы, предаваясь удовольствиям, и станут честь по чести помогать друг другу, как братья по оружию в крестовом походе, и поелику он, француз, ищет счастья и нуждается в поддержке, он, венецианец, полагает, что к их вящей и обоюдной пользе не встретит отказа на сие предложение.