Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 67)

А мэтр Ансо у своей плавильной печи плавил серебро, чеканил золото, но никак не мог достаточно возгореться сердцем, чтобы засверкали в нем фантастические узоры любви, не мог он разукрасить её, отразиться в ней и разыграться в затейливых выдумках, ибо нигде не находил себе живой модели! Само собой разумеется, что в Париже девственницы не падают ни с того ни с сего в объятия мужчин, равно как не сыплются нам с неба жареные куропатки. Пусть даже мужчины будут королевскими ювелирами, а наш туренец, как уже ранее было сказано, сверх того имел и другое преимущество – целомудрие. Однако мэтр Ансо не мог не видеть всех прелестей, коими столь щедро одарила природа иных высокородных дам и буржуазок, покупавших у него драгоценности. И часто, наслушавшись весёлой болтовни покупательниц, кои улещали его, заигрывали с ним, желая добиться какой-нибудь уступки, шёл он домой мечтательный, как поэт, тоскующий подобно кукушке без гнёзда! И говорил про себя: «Пора мне обзавестись женой, она станет подметать жильё, готовить обед, следить за бельём, штопать, станет распевать весёлые песенки, будет мучить меня, заставляя исполнять её прихоти, скажет мне, как все они говорят своим мужьям, когда им приглянулась какая-нибудь безделушка: «Глянь, миленький мой, на эту вещицу – разве не прелесть?!» И всякий сосед сразу будет узнавать мою жену и думать про меня: «Вот счастливец!» Затем – всё в мыслях – он устраивал свадьбу, ласкал и лелеял свою жёнушку, рядил её в роскошные платья, дарил ей золотую цепь, любил её всю, с головы до ног, предоставляя её усмотрению всё хозяйство, за исключением личных своих сбережений. Поместит он её в свою спальню наверху. Там хорошие застеклённые рамы, на полу циновки, стены обиты шпалерами; в комнате он поставит великолепный шкаф и кровать необъятной ширины, с витыми колонками и шёлковым пологом лимонного цвета, купит прекрасные зеркала. И к дверям своего дома наш ювелир подходил, имея уже десяток ребят от воображаемой жены. Но жена и дети исчезали от постукивания молотка, и Ансо, сам того не замечая, превращал создания своей тоскующей мысли в причудливые рисунки, а любовные мечты воплощал в диковинные безделки, весьма одобряемые покупателями, которые и не подозревали, сколько жён и детей таится в его творениях. И чем больше наш мастер проявлял свой талант, тем глубже замыкался в себе. Не сжалься тогда над ним Господь Бог, он покинул бы сей мир, так и не изведав любви, но познал бы её в мире ином, где любовь, не зная тлена, сияет вечно, как тому учит достопочтенный Платон – человек высоких качеств, но, не будучи христианином, заблуждавшийся. Увы, предварять своё повествование различными рассуждениями – значит допускать излишние отступления и ненужные толкования, каковыми маловеры принуждают нас укрывать свою сказку, как кутают младенца в пелёнки, тогда как младенцам куда больше пристало бегать нагишом. Да поставит сатана любителям болтовни три клистира своими раскалёнными вилами. А теперь приступим к рассказу без обиняков.

Итак, вот что случилось с мэтром Ансо на сорок первом году его жизни. В один прекрасный день, прогуливаясь по левому берегу Сены, он, погрузившись в размышления о браке, не заметил, как добрёл до поля, впоследствии получившего наименование Причётникова поля и входившего во владения аббатства Сен-Жермен, а не в университетские владения. Идя своей дорогой, туренец оказался посреди лужка, где ему повстречалась бедно одетая девушка, которая, приняв Ансо по виду за знатного горожанина, поклонилась ему, промолвив: «Спаси вас Господь, монсеньор!» И в девичьем её голоске прозвучала столь приветливая доброта, что ювелир восхитился сей небесной мелодией, и зародилась в нём любовь к этой девушке, чему всё способствовало в ту пору, особенно же мысль о браке, не дававшая ему покоя. Но, раздумывая таким образом, он всё же прошёл мимо девушки, не смея повернуть обратно, ибо был робок, как стыдливая девственница, готовая скорее повеситься на своём поясе, чем развязать его, удовольствия своего ради. И вот когда мэтр Ансо оказался на расстоянии выстрела от девицы, он справедливо рассудил, что человек, принятый ещё десять лет тому назад в цех золотых дел мастеров, ставший зажиточным горожанином Парижа и прошедший добрую половину жизненного пути, имеет право заглянуть женщине в лицо, тем паче если воображение его не на шутку разыгралось. Итак, он круто повернул, пошёл навстречу девушке и осмелился взглянуть на неё… Она тянула за обрывок верёвки тощую свою коровёнку, а та щипала траву у самого края придорожной канавы.

– А, милочка, – спросил он, – вы, наверное, очень бедны, раз руки ваши не знают отдыха даже в воскресный день? Разве вы не боитесь попасть в тюрьму?

– Господин мой, – отвечала девушка, опустив глаза, – мне нечего бояться, потому что я принадлежу аббатству. Милостивый аббат разрешает нам выгонять корову после вечерни.

– Корова, видно, вам дороже спасения души?

– Вы правы, господин мой, корова эта – единственная наша поилица и кормилица.

– Дивлюсь, дитя моё, видя вас в такой нищете! В этих лохмотьях… в изношенном тряпьё, среди поля, босая даже в воскресенье, меж тем как вы обладаете бо́льшими сокровищами, чем можно их узреть, обойдя все владения аббатства. Наверное, горожане преследуют вас и досаждают вам своей любовью?

– Ничуть, господин мой. Ведь я принадлежу аббатству, – повторила девушка и показала ювелиру обруч на левой руке; подобный обруч надевается скоту, пасущемуся в поле, только у девушки был он без колокольчика.

Красавица взглянула на мастера, и глаза её выражали такое отчаяние, что он остановился, потрясённый. Известно, что сильная сердечная скорбь передаётся от сердца к сердцу через глаза.

– А что это? – спросил он, решив всё узнать от неё самой, и тронул обруч.

Хотя на том обруче было изображение герба аббатства, притом довольно выпуклое, у ювелира не было желания рассматривать его.

– Господин мой, я дочь крепостного раба, а потому всякий, кто женился бы на мне, даже горожанин Парижа, – тоже станет рабом. Всё равно он будет принадлежать аббатству душой и телом. Если бы человек тот сочетался со мною, не женясь, то и тут дети считались бы за аббатством. Вот почему я оставлена всеми, брошена, как скотина в поле. Но особенно мне обидно, что по желанию приора аббатства и в тот час, когда ему заблагорассудится, меня сведут с таким же крепостным человеком, как и я. И будь я даже не столь безобразна, как сейчас, и полюби меня кто-нибудь всей душой, всё равно, увидев на мне вот этот обруч, он убежит прочь, как от чёрной чумы.

И, сказав так, девушка потянула за верёвку свою корову.

– Сколько вам лет? – спросил ювелир.

– Не знаю, господин мой, но у нашего владельца, монсеньора приора, есть запись.

Столь жестокая доля растрогала нашего мастера, тоже немало вкусившего от горького хлеба нищеты. Он шёл рядышком с девицей, и так дошли они в глубоком молчании до ручья. Ювелир любовался прекрасным челом девушки, её крепкими покрасневшими руками, величавой осанкой, смотрел на её запылённые ноги, будто изваянные для статуи Девы Марии. Тонкие, нежные её черты восхищали его, ему казалось, что перед ним живой портрет святой Женевьевы, покровительницы Парижа и крестьянских девушек. Заметьте себе, что наш девственник, чистый сердцем и помыслами, угадывал прелести белоснежной груди, которые девица прятала с очаровательной стыдливостью под грубым платком, и они возбуждали его жажду, как в жаркий день соблазняет школьника наливное яблочко.

И то сказать, всё, что доступно было его взорам, свидетельствовало, что девица эта – чистое сокровище, как и всё впрочем, чем владеют монахи. И чем строже был запрет касаться сего цветка, тем сильнее Ансо томился любовью, и сердце его стучало так сильно, что он слышал его биение.

– У вас отличная корова, – промолвил он.

– Не угодно ли молочка? – ответила крестьянка. – Нынче май жаркий выдался, а до города далеко.

И впрямь небо было синее, без единого облачка и дышало жаром, как плавильная печь. Всё кругом сверкало молодостью – листва, воздух, девушки, юноши. Всё пылало, зеленело, благоухало. Простодушное приглашение, сделанное без всякого расчёта, ибо никаким золотом не оплатить несказанное очарование доброго слова и скромного взгляда, обращённого на него девицей, растрогало мастера, он пожелал видеть эту рабу королевой и весь Париж у ног её.

– О нет, милочка, я не хочу молока, я жажду вас и хотел бы иметь разрешение вас выкупить.

– Это невозможно. Видно, до самой смерти я буду принадлежать аббатству. Вот уже много лет мы живём здесь, и деды жили, и внуки здесь будут жить. Подобно несчастным моим предкам, мне суждено жить рабой на земле аббатства, то же и детям моим, ибо сам монсеньор приор заботится о том, чтоб у нас, крепостных, было потомство.

– Как! – воскликнул туренец. – Неужели не нашёлся молодец, который посмел бы ради ваших чудесных глаз купить вам свободу, как я купил себе свободу у короля?

– Воля стоит слишком дорого, и потому те, кому я приглянусь, уходят так же быстро, как и появляются.

– И вы не подумали бежать отсюда с возлюбленным, умчавшись с ним на добром скакуне?

– О мессир, если меня поймают, то уж наверняка повесят, а мой милый, будь даже он дворянин, потерял бы все свои поместья, не считая прочего. Не стою я таких жертв, ведь у аббатства длинные руки и убежать отсюда никакой прыти не хватит. Вот так я и живу в полном послушании Господу, знать, такая уж моя судьба.