– Ха! – сказал он. – Да как ты смеешь перечить! Ладно, оставайтесь у нас на обед, сами всё увидите. И ежели она хоть раз сумеет мне угодить, я призна́ю, что был неправ и возвёл на неё напраслину, никогда больше пальцем её не трону, отдам ей алебарду и штаны и пусть всем в доме заправляет.
– О, прекрасно, – весело отвечала она, – значит, отныне я здесь буду госпожой и хозяйкой.
Муж, доверившись природе и женскому несовершенству, велел накрыть стол в беседке, увитой виноградом, полагая, что жена непременно замешкается, бегая из буфетной во двор, и тут уж он ей спуску не даст. Однако жена управилась превосходнейшим образом, и тарелки у неё блестели, точно зеркала, и горчица была наисвежайшей и наивкуснейшей, и обед был прекрасно сготовлен и горяч, и сладок, точно запретный плод, и стаканы чисты, и вино прохладно, и всё сияло белизною так, что сделало бы честь даже епископской кухарке. Однако в тот самый миг, когда жена крутилась у стола и как добрая хозяйка напоследок оглядывала стол, желая проверить, всё ли в порядке, её муж громко хлопнул дверью. И чёртова курица, которая забралась на беседку, дабы полакомиться виноградом, вздрогнула, какнула на самую середину белой скатерти и обезобразила оную большой кляксой. Бедная женщина чуть не умерла от досады и отчаяния и не нашла ничего лучшего, как прикрыть ужасное пятно тарелкой и кое-как заполнить её фруктами. Потом, благо никто не заметил случившегося, проворно вынесла горячее, рассадила всех по местам и стала всех угощать да потчевать.
Увидев на столе и прекрасный порядок, и отменные блюда, гости возрадовались и выразили удовольствие своё, и только муж сидел мрачнее тучи, хмурил брови, брюзжал и шарил кругом глазами, ища хоть какую-нибудь мелочь, дабы, уцепившись за неё, наброситься на жену с бранью. А она, ласкаясь мыслию, что настал её час и что родители в случае чего её в обиду не дадут, молвила:
– Вот вам и горячий обед, и стол накрытый, как подобает, и скатерть белее белого, и солонка полная, и плошки чистые, и вино прохладное, и хлеб с золотистой корочкой. Чего не хватает? Чего ещё изволите? Чего желаете? Чего вам надобно?
– Дерьма! – в ярости вскричал он.
Хозяйка вмиг убрала тарелку с фруктами и промолвила:
– Пожалуйста, дорогой!
Судья остолбенел, решив, что жена его в сговоре с самим чёртом. И тут ещё родители на него набросились с упрёками, дескать, он сам неправ, и распекли его на чём свет стоит, и за полчаса отпустили в его адрес насмешек да издёвок более, чем судейский писец пишет слов в цельный месяц. С того самого дня наш Франк-Топтун жил в мире со своей половиною, а та, едва он только пытался нахмуриться, спрашивала:
– Что? Дерьмеца захотелось?»
– Так чья байка хуже? – Анжуец, точно палач, шлёпнул хозяина по плечу.
– Его, его! – наперебой закричали двое его подельщиков.
Тут все принялись спорить, точно святые отцы на церковном соборе, драться, бросаться кружками и вскакивать с места, пытаясь в неразберихе улучить удобный момент и бежать куда подальше.
– Давайте уладим наше дело! – закричал хозяин, видя, что трое его честных должников уже напрочь забыли, с чего всё началось.
Все замерли в ужасе.
– Я расскажу вам историю, которая будет лучше ваших, и каждый из вас заплатит мне за это по десять солей.
– Тишина в зале! – объявил анжуец. – Слушаем хозяина!
«В нашем городке Нотр-Дам-Ла-Риш, где и находится мой постоялый двор, жила одна смазливая девица, и помимо приятностей природных было у неё ещё и немалое приданое. Потому, как только вошла она в возраст и окрепла достаточно, чтобы нести на своих плечах бремя замужества, окружила её толпа воздыхателей, и было их столько, сколько монет собирается в кружке для пожертвований святому Гатьену в день Пасхи. Девушка выбрала того, кто, при всём моём уважении и положа руку на сердце, мог работать с утра до ночи и с ночи до утра, ровно два монаха, вместе взятых. Сговорились они и стали готовиться к свадьбе. Однако же счастливое ожидание первой брачной ночи невесте внушало немалые опасения, по елику она по изъяну и несовершенству живота своего склонность имела исторгать ветры с шумом, подобным орудийному залпу.
Очень она боялась спустить с поводьев сии бешеные ветры, когда отвлечётся в ту самую первую ночь, и дошла до того, что поделилась страхами своими с матерью и попросила у неё совета. Добрая женщина не скрыла, что таковая склонность досталась дочери по наследству, что в детстве и она страдала от такой же напасти, но засим Господь смилостивился, она научилась туго сжимать своё подхвостъе и после семи лет из себя ничего не выпускала, окромя последнего раза, когда в порядке прощанья она щедрейшим ветром одарила своего упокоившегося мужа.
– Но у меня, – добавила мать, – был один секрет, которым поделилась со мной моя матушка. Он позволял мне все излишние звуки свести на нет и пукать бесшумно. Способ сей лишает ветры дурного запаха, и конфузиться не приходится. А для этого надобно исподволь ветры свои потомить, подержать у выхода, а потом вытолкнуть тонкой струйкой. Мы между собой назвали это удавить фуки.
Обрадованная дочь поблагодарила мать и заёрзала-заелозила, уминая в своих кишках их воздушное содержимое и поджидая залпа с таким же нетерпением, как помощник органиста, надув мехи, ждёт первых аккордов мессы. Придя в спальню, она забралась в постель и попыталась выдавить из себя накопленное, однако сия своенравная материя так уплотнилась, что не захотела выходить наружу. Тут и муж подошёл, и вообразите сами, как схватились они в прекрасной битве, в коей из двух вещей, коли могут, делают тысячи. Около полуночи новобрачная под естественным предлогом встала и скоро вернулась обратно, но, когда она одной ногой влезла на кровать, её дымоходу вздумалось отвориться и выдать такой пушечный залп, что вы, как и я, подумали бы, что кто-то разом порвал толстенные драпировки.
– Эх, вот неудачный выстрел, – сокрушённо воскликнула молодая.
– Ей-богу, милая, – отвечал я, – береги свои заряды. С такой артиллерией тебе никакая армия не страшна.
Это была моя жена!»
– Ох-ох-ох! – взвыли мошенники.
Они хохотали, держась за бока, и расхваливали хозяина.
– Эй, виконт, ты слыхал такое?
– О, вот так история!
– Да, отличная история!
– Всем историям история!
– Царица, а не история!
– Ха! После такого и слушать ничего не захочешь!
– Честное слово христианина! Это лучшее, что я слыхал за всю мою жизнь.
– Я так и слышу эту музыку!
– О, а я хочу облобызать оркестр!
– Господин хозяин, – на полном серьёзе промолвил анжуец, – не сойти нам с этого места, коли мы не взглянем на вашу хозяйку, и мы не станем просить дозволения поцеловать её инструмент только из почтения к доброму рассказчику.
И все они принялись так возносить хозяина, его историю и раструб его жены, что старый дурак поверил в их искренность и велел позвать жену. Однако она не явилась, и тогда плуты не без задней мысли сказали:
– Пойдём, поищем её сами.
Все вышли из зала. Хозяин взял подсвечник и двинулся первым вверх но лестнице, дабы показать гостям дорогу, однако мошенники заметили открытую дверь и ускользнули, словно тени, за порог, оставив хозяину вместо платы лишь новый женин фук.
Тяжкий плен Франциска Первого
Перевод Е. В. Трынкиной
Всякому известно, как наш первый король Франциск{72} попался, будто птичка на клей, и препровождён был в Мадрид{73}, что в Испании. Там император Карл V запер его за семью замками, как какую-никакую ценную вещь, и держал безвыходно в своём дворце, где наш покойный, вечной памяти государь скучал и маялся безмерно, ибо любил свежий воздух, удобства и удовольствия, и сидеть в клетке ему было так же просто, как кошке плести кружева. И вот погрузился он в столь дикое уныние, что, когда его письма прочитали на совете, и герцогиня Ангулемская{74}, матушка его, и госпожа Екатерина, дофина, и кардинал Дюпра{75}, и господин де Монморанси, и прочие вельможи королевства французского, кои все ведали, сколь любвеобилен король, после долгих обсуждений порешили послать в Марид королеву Маргариту{76}, дабы она короля, который очень любил свою весёлую и умную сестру, утешила в его трудный час. Однако же сия дама полагала, что душа её бессмертная может пострадать, ибо оставаться наедине с королём было небезопасно, и посему в Рим направили ловкого секретаря, господина де Физа, коему поручили раздобыть папское бреве с особыми индульгенциями, с решительным отпущением простительных грехов, кои ввиду кровного родства могла совершить упомянутая королева, желая излечить короля от тоски.
В ту пору папскую тиару носил нидерландец Адриан VI, который, будучи добрым товарищем, несмотря на тесные связи с императором Карлом и памятуя о том, что речь идёт о старшем сыне католической церкви, любезнейшим образом направил в Испанию легата, уполномоченного сделать всё, дабы, не нанося большого ущерба Господу, спасти душу королевы и тело короля. Сие дело государственной важности не давало покоя придворным и вызвало у всех дам непреодолимое желание в интересах короля и короны отправиться в Мадрид, и им помешала только беспримерная подозрительность Карла V, который не позволял французскому королю видеться ни с подданными его, ниже с членами его семьи. Следовало также обговорить условия отъезда королевы Наваррской. В общем, все только и говорили, что о досадном и весьма обременительном воздержании и недостатке любовных утех, столь вредном для охочего до них короля. И, слово за слово, женщины забыли о короле, беспокоясь лишь о его гульфике. Королева первая сказала, что хотела бы иметь крылья. На что господин Оде де Шатильон заявил, что она и так ангел. А госпожа адмиральша упрекала Господа Бога за то, что Он не в силах послать с гонцом то, чего так не хватало бедному государю, хотя любая из дам готова была ему это одолжить.
