– Эй, ты чего там дожидаешься?
– Оттепели, – ответил пьянчужка, обнаружив, что примёрз.
Тут Гадено, как добрый христианин, помог ему выбраться и даже довёл до дверей дома из великого почтения к вину, повелителю нашего края. Однако пьянчужку чёрт попутал, и он улёгся в постель своей служанки, славной молодой девахи. Засим этого старого подёнщика, коему вино придало сил, разобрала охота, и, полагая, что принялся за жену, он выразил ей признательность, нежданно-негаданно обнаружив все признаки молодости и свежести. Тем временем жена, услышав голос мужа, принялась орать как резаная, и из-за этих её воплей бедолага понял, что ошибся и спасения его душе не видать. Сие соображение удручило его до невозможности.
– Эх, – вздохнул он тяжко. – Господь наказал меня за то, что я не отстоял вечерню в церкви.
Потом извинился, как мог, сославшись на бутылку, которая помутила его рассудок, и перебрался в постель к жене, бормоча, что для ради лучшей участи хотел бы, чтобы не было у него на совести такого страшного греха.
– Ничего! – сказала мужу жена, коей служанка объяснила, что ей снился её солюбовник.
Жена побила негодницу, чтобы впредь она не смела так крепко спать, и этим утешилась. Однако добрый муж её, ввиду ужасности случившегося, продолжал ныть и лить пьяные слёзы из страха перед гневом Господним.
– Дорогой, – сказала ему жена, – сходи завтра на исповедь, и хватит об этом.
Добрый человек потащился в исповедальню и со всем смирением поведал свою историю приходскому священнику, старому доброму пастырю, который вполне мог бы Господу на небе подавать тапки.
– Ошибка не в счёт, – заявил он кающемуся грешнику, – попостись завтра и получишь прощение.
– Поститься! С удовольствием! – возрадовался анжуец. – Пост питию не помеха.
– Да! – отвечал кюре. – Пей воду и не ешь ничего, кроме четвертушки буханки и одного яблока.
Простодушный селянин, не доверяя своей памяти, пошёл домой, на ходу повторяя всё, что велел священник. Честно начав с четвертушки хлеба и одного яблока, домой он пришёл, бормоча: «Четвертушка яблока и одна буханка».
Дабы очистить душу свою, он велел жене подать ему буханку и отрезать кусок яблока и печально принялся заглатывать предписанное. Добравшись до корки, он тяжко вздохнул, потому что ему уже кусок в горло не лез, на что жена заметила ему, что Господь отнюдь не желает грешнику смерти и что, коли он не станет запихивать в себя корку, его никто за это не упрекнёт.
– Придержи язык, женщина! – возмутился он. – Сдохну, а пост не нарушу».
– Я внёс свою долю. Теперь твоя очередь, виконт, – сказал анжуец и подмигнул пикардийцу.
– Кувшин пуст, – заметил хозяин. – Эй, подайте ещё вина!
– Да, выпьем! – воскликнул пикардиец. – С мокрого языка слова лучше текут.
Он осушил до дна свою кружку, откашлялся и начал такими словами:
«Как вам известно, у нас в Пикардии девицы, дабы обзавестись своим хозяйством, стараются честно заработать на посуду, постели, сундуки, в общем, на всю домашнюю утварь. И ради этого нанимаются в прислуги в Перон, Абвиль, Амьен и другие города, где моют, чистят, скребут, гладят, готовят и всё такое прочее. И как только научаются они чему-то сверх того, что положено преподнести мужьям, они выходят замуж. На свете нет хозяек лучше наших пикардиек, потому что они в этом деле собаку съели. Одна девица из Азонвиля, а это та самая земля, которая досталась мне по наследству, прослышала, что в Париже люди себя по пустякам не утруждают, что там на улицах до того пахнет жареным мясом, что можно по целым дням нюхать и сытым быть безо всяких хлопот. И вот забрала она себе в голову, что надо пойти в столицу и раздобыть себе на приданое. Шла она пешком с пустыми руками и у заставы Сен-Дени столкнулась с солдатами, которые стояли там на страже, поелику гугеноты якобы намеревались улизнуть из города. Сержант, завидев сей милый чепчик, сдвинул шляпу набок, разгладил перо, подкрутил усы, сделал страшные глаза, подбоченился, прокашлялся и остановил пикардийку, дабы, мол, проверить, проколоты ли у неё должным образом уши, ибо иначе девицам в Париж входить не дозволяется. Потом спросил её шутки ради, но строгим голосом, с какой целью она явилась и не собирается ли захватить ключи от города. На всё это простушка отвечала, что ищет места и не замышляет ничего дурного, а только хочет заработать.
– Хорошо, кума, – сказал плут, – я тоже из Пикардии, и я дам тебе работу. Обращаться с тобою будут лучше, чем с королевой, и ты вернёшься восвояси не с пустыми руками.
Он отвёл её в кордегардию, велел подмести полы, выскоблить кастрюли, разжечь огонь и следить за порядком и обещал, что коли придётся она солдатам по сердцу, то с каждого получит по тридцать парижских солей. А понеже заграждение выставили у этих ворот на целый месяц, то у неё скопится не меньше десяти экю, а когда этих солдат сменят другие, то они с ней тоже сговорятся, и она отправится домой с полным кошельком и парижскими подарками. Славная девица вычистила комнату, приготовила еду, и всё с песней, с охоткой, так что к вечеру солдатская конура превратилась в трапезную бенедектинцев. И все были довольны, и каждый дал милой хозяюшке по одному солю. Наевшись, напившись, солдаты уложили девицу в постель командира, который в тот вечер ушёл в город к своей полюбовнице, поблагодарили её от всей души, как солдаты-философы, idest, любящие всё разумное. И скоро девица сладко задремала. Дабы избежать ссор и шума, доблестные воители бросили жребий и, выстроившись в очередь, по одному, молча, с горячностью принялись за пикардийку, и каждый брал с неё по малой мере на шестьдесят турских солей. Ей сия служба показалась нелёгкой, ибо она к такому не была привычна, но бедная девушка старалась изо всех сил и за всю ночь не сомкнула ни глаз и ничего другого. Утром, пока солдаты ещё крепко спали, она, радуясь, что осталась цела после ночной перестрелки, поспешила, невзирая на усталость, домой со своими тридцатью солями. По дороге встретилась ей знакомка, которая по её примеру тоже подалась в Париж. Знакомка сия, завидев землячку, спросила, что там да как и что за работа есть в столице.
– Ах, милая, не ходи туда. Там надобен железный передок, да и тот скоро изотрётся да износится.
Вот и весь сказ».
– Твоя очередь, толстопузый бургундец, – сказал пикардийский плут, хлопнув со всей силы соседа по его огромному животу. – Валяй свою историю или плати!
– Клянусь королевой Колбас! – вскричал бургундец. – Клянусь верой, всеми святыми, Господом Богом! И дьяволом тоже, ибо я не знаю ничего, кроме историй нашего двора, а они идут в ход только с нашей монетой…
– Эй, чёрт вас дери, мы что, на басурманской земле? – завопил другой, указуя на пустые кружки.
«Ладно, так и быть, расскажу вам историю, которую знает весь Дижон. Случилась она, когда я там командовал, и она стоит того, чтобы её записали. Был у нас один судья по имени Франк-Топтун – самодур, который только и делал, что бранился, спорил, смотрел на всех косо и никогда тех, кого отправлял на виселицу, добрым словом не подбадривал, короче, он мог сыскать вшей у лысых и пороки у Всевышнего. Так вот этот Топтун, отвратительный, как ни посмотри, взял жену, и по великой случайности ему досталась мягкая, точно луковая шелуха, женщина, которая, видя порочный нрав своего муженька, изо всех сил старалась радовать и баловать его так, как другая на её месте стремилась бы наставить ему рога. Она слушалась его во всём и, если бы Бог позволил, какала бы золотом ради мира и покоя в доме, но этот скверник только ругался, ворчал и был щедр на побои так же, как должник на обещания долговому приставу. Что бы жена ни делала, всё было напрасно, и, поняв, что сил её больше нет, она решила пожаловаться родителям своим, которые приехали её проведать. Не успели они войти в дом, как зять объявил им, что дочь их глупа и всё делает невпопад, что от неё одни неприятности, что жизнь его стала невыносимой: то она его будит, едва он заснёт, то дверь не открывает, когда он домой приходит, и заставляет его торчать под дождём и снегом. И вечно у него или пуговицы оборваны, или шнурки мохрятся. Простыни мнутся, вино скисает, дрова сыреют, кровать скрипит в самый неподходящий момент. В общем, всё хуже некуда. На эти лживые обвинения жена отвечала, показав пожитки и утварь, на которых не было ни пылинки, ни пятнышка, ни царапинки. Тогда Франк-Топтун заявил, что жена с ним плохо обращается, обед не готовит, а если и готовит, то бульон у неё жидкий, а суп холодный, что она вечно забывает подать вино и стаканы, мясо готовит без приправ и петрушки, горчицу портит, в жарко́м попадаются волосы, а от скатертей воняет так, что он теряет всякую охоту есть, в общем, что бы она ни делала, всё у неё наперекосяк. Несмотря на обиду, жена довольствовалась лишь тем, что спокойно опровергала все обвинения.
