Оля Маркович – Под вересковыми небесами (страница 6)

– «МакКелли» ассоциировалось у меня с женщиной, и потом у нас на отделении не бывает мужчин в работе с пациентками.

– Это проблема?

– Не для меня. Но общество у нас очень традиционное. Пройдемте?

Я пошел за Сави. Она вела меня длинными тропами и переходами. Территория Ангоды оказалась непомерно большой. Корпуса, корпуса. Милые лужайки, охрана и решетки на окнах.

– Как она? – спросил я.

– Ваша соотечественница?

Я кивнул.

Сави пожала плечами с легким смущением:

– Сейчас увидите.

Мы зашли в большой барак с бесконечной вереницей железных кроватей, тянущихся вдоль стен по обеим сторонам.

– Вот она, – врач указала рукой на койку в центре зала. На ней, поджав под себя ноги, лежала брюнетка с длинными и спутанными волосами, весившая не больше восьмидесяти восьми фунтов. Она постанывала, будто ребенок, баюкающий себя.

– Пациентка не ест, не пьет, непрерывно стонет. Ее сторонятся другие пациентки. Вот история болез-ни, – Сави Сенанаяке протянула мне серую картонную папку. – Ознакомьтесь.

– Хорошо, – кивнул я. – У меня будет кабинет, где я смогу терапевтировать пациентку?

– Да, для этого все готово, – кивнула Сави.

– Спасибо. Я почитаю ваши записи и выпью кофе, а потом вернусь на отделение, – сказал я.

– Я вас провожу и покажу, где кофе наименее мерзкий. – Сави начинала мне нравиться. Она понимала степень важности кофе во врачебной жизни.

– Только не ждите, что сможете найти на территории Ангоды капучино или двойной латте. – Кажется, доктор Сенанаяке немного флиртовала со мной.

– Где вы учились? – спросил я, пока мы шли бок о бок по узкой дорожке, заросшей мелкой поджаренной на солнце травой.

– В России. У них отличная психиатрия.

Я забыл, что потею и плавлюсь, как свеча. Принюхался к себе. Вроде ничего. Вытер набежавшие на лоб капли.

– Неожиданно. Россия. Морозы вас не пугали? – «Сейчас бы мороза», – мелькнула шальная мысль. Рубашка моя вымокла пятном Роршаха на спине.

– Пугали. Морозы и медведи. Но обошлось. – Сави улыбнулась.

Я представил ее со снежинками на ресницах и в ушанке со звездой на лбу, как у Шварценеггера в «Красной жаре». Это вызвало милый когнитивный диссонанс.

Мы остановились. Она указала рукой в сторону отдельно стоящего здания, около которого, как голуби на венецианской площади, толпились одетые в серое медсестрички. Увидев меня, те разом замолчали, по-птичьи повернули белые головки в накрахмаленных чепцах, а через секунду защебетали вновь.

– Вот тут, – сказала она, и, когда я уже пошел к кафетерию, Сави окликнула меня: – Будьте осторожны, доктор МакКелли.

Я улыбнулся:

– Чего мне следует бояться? Дурного американо? Или растворимого кофе из пакетика?

Сави пожала плечами.

Я покачал головой в ответ, мол, не о чем беспокоиться, но на душе стало скверно. Я имел обширный опыт с диссоциативными случаями, и поэтому в глубине души понимал, о чем речь. Больные с расщеплением – особенные клиенты. Они требуют к себе абсолютного внимания, абсолютной честности. Между врачом и пациентом формируется собственный микромир с договорами и правилами. Однако я знал себя и не волновался по этому поводу. Слишком уж я практичен и циничен. Больше я боялся того, что диагноз не подтвердится, и тогда я приехал зря. Хотя, если подумать, даже и тогда не зря. Если эта девушка коварная и изобретательная убийца, которую я разоблачу, моя новая практика получит долю славы, необходимую для хорошего старта. А если помогу ей и верну на родину, то и того лучше. Выходило, в любом случае я в плюсе. Потому, думается, милая Сави Сенанаяке зря обо мне беспокоилась.

Ознакомившись с историей болезни и допив кислый кофе, способный одним приемом вызвать спазм поджелудочной, я вернулся в корпус, где содержали Лауру. Ее переместили в кабинет для терапии, и когда я вошел внутрь, то увидел ее лежащей на полу в углу.

Мы остались наедине. Я сел за стол. Разложил бумаги и обратился к ней по имени:

– Лаура, Лаура Хитченс. Лаура Арчер. Мне нужно поговорить с Лаурой.

Пациентка не отозвалась.

Я встал, подошел ближе, присел рядом на корточки:

– Лаура. Я хочу поговорить с Лаурой. Это очень важно. Я доктор. Доктор Курт МакКелли. Я приехал из Соединенных Штатов, чтобы помочь.

Девушка дернулась и повернула ко мне лицо. Измученное, осунувшееся лицо с почти прозрачными желтыми глазами. Вероятно, я не видел никого красивее. Но состояние, в котором она находилась, было плачевным. Волосы сбиты в колтуны, кожа сильно обезвожена.

В первый день я не добился значительных успехов, кроме того, что она меня услышала.

«Можно достучаться», – отметил я в записях.

Мы продолжили терапию, и очень скоро я заметил, что Лаура ждет меня.

В один из дней, спустя неделю после начала лечения, когда я зашел в кабинет, пациентка сидела на стуле, аккуратно сложив руки на коленях, как школьница. Она явно готовилась к встрече. Волосы ее были причесаны и убраны в хвост.

– Лаура? – спросил я.

– Труди.

Я сел. Присмотрелся. Отметил в записях: «Пациентка вышла из состояния дефлексии».

– Хорошо, Труди. Очень приятно познакомиться. Я Доктор Курт МакКелли из Соединенных Штатов. Я приехал помочь вам. Ваша страна беспокоится за вас и хочет вернуть на родину.

– Нет разницы, где гнить в психушке, – сказала она дрогнувшим голосом.

Да, от астенического состояния, в котором я видел ее ранее, не осталось и следа.

Я сел поудобнее. Разговор будет длинным, и как чудно, что он начался.

– Из любой точки, в которой оказывается человек, есть лучший и худший исход. Наша с вами цель – прийти к лучшему.

– Лучшему для кого? Для вас? Для Соединенных Штатов? Шри-Ланки? Джессики? Лауры? Родных погибших? Или для меня?

– Думаете, это очень разные исходы?

– Думаю.

«Не исключено», – согласился я про себя, но эта демагогия для дела не полезна.

– Я хотел бы поговорить с Лаурой. Это возможно?

– Лаура спит.

Труди не была довольна моим желанием говорить с другой, а не с ней.

– Вы заставляете ее спать? – уточнил я.

– Нет, она сама. Лаура ранима. Она уснула, когда погиб ее жених Коул. До этого она засыпала эпизодически, чтобы справиться с некоторыми событиями жизни. Тогда и появились мы с Джессикой. Точнее, не так. Я всегда была рядом с Лаурой. Мы играли. Но выходить я стала только тогда, когда умерли ее родители. От Лауры резко потребовалось стать взрослой. Она не справлялась. А я могла. Ее младшая сестра – Салли – ничего не понимала. Средняя – Карин – все время плакала. Я поддерживала обеих. Читала девочкам сказки, придумывая интересные истории.

Разговор с Труди был натянутым и отрывистым. Я сказал, что мне важно услышать Лауру, и к концу сессии она больше прониклась ко мне и обещала помочь.

Через несколько дней после того диалога и моего кровного обещания не давить появилась Лаура.

Труди дернула головой, прикрыла глаза. По сути, это был момент икс. Терапевт, работая с пациентом, у которого подозревается множественная личность, делает для себя вывод в миг первого переключения. И дальше он либо собирает «за», либо «против», но решение о том, кто перед ним: больной или актер, принимает сразу.

В миг переключения резкое, напряженное лицо Труди расслабилось, будто все мышцы разом потеряли тонус.

Она заозиралась по сторонам.

Я поспешил ее успокоить:

– Лаура, все хорошо, пожалуйста, не волнуйтесь. Я доктор. Доктор Курт МакКелли. – Эта фраза уже стала моей мантрой.

– Где я? – спросила она тихим низким голосом.