Оля Маркович – Под вересковыми небесами (страница 10)
Я орал как ужаленный. Не мог остановиться. Розамунд вжалась в Дэймона. Линн сидела бледная. На ней лица не было.
– Все сказал, Тед? – спросил Потчепе спокойно. – Перед тем как ты покинешь репетицию из-за своего поведения, я кое-что скажу. Не уверен, что я буду готов принять тебя обратно, после того как ты выйдешь за эту дверь. – Он сделал паузу. – Насчет этого я еще подумаю. Но для начала тебе надо извиниться перед Розамунд и перед группой.
Я молчал. Опустил голову. Понимал, что перегнул, но я, честное слово, их всех ненавидел и в особенности этого усатого свина, который тут командует.
– Не хочешь. Понятно. За сестру обидно. А я объясню. И дело тут вовсе не в таланте. Все мы знаем, что Линн – даровитая актриса. Даже то, что она не справилась с репликами в паре с Дэймоном Уайтом, поправимо. Надо сыграться, дело техники. Мое решение продиктовано не этим. А тем, что у Линн еще два года впереди до окончания школы. А вы – выпускники, и вам засветиться на конкурсе важнее, чем ей. У Розамунд не будет больше шанса, а у Линн будет. Потому на выпускном спектакле распределение таково.
Я встал и вышел. Не стал дожидаться того, как Потчепе меня попросит официально. За мной выскочила Линн.
– Тедди, Тед, стой! – Она схватила меня за рукав.
Я обернулся. Мы оба были на улице, во внутреннем дворике у бассейна. Над козырьком горел фонарь. Вечернее освещение. Тот покачивался и бросал на лицо сестры блики. Я не мог смотреть на нее. Перевел взгляд на небо. Оно было серым. Темным и серым. Такого поганого, почти зеленого цвета, похожего на надгробные плиты, тронутые мхом. У мамы такие. Снова глянул на Линн.
– Он прав, Тедди. Потчепе прав. Как бы ни было обидно, а вам это нужнее, чем мне. Тебе бы вернуться и извиниться, – сказала она.
«Зачем она моя сестра?» Линн будто прочла мои мысли, потянулась и поцеловала в щеку. Я испытал обжигающее, нехорошее чувство.
– Почему ты зажалась перед Дэймоном Уайтом? – спросил я.
– Я не зажималась, – ответила Линн резко. – Тебе показалось.
– Это вряд ли. Мне не показалось. Я тебя как облупленную знаю. Все в тебе знаю.
Она развернулась и ушла. Вернулась в репетиционную. А я остался сидеть у бассейна и глядеть на могильную даль.
«Что-то со всем нами не так, – подумал я. – Что-то не так с Палмерами. Ведь определенно не так».
И да, мне тогда не показалось. Ни про что не показалось!
Глава 5
Грозовой перевал
– Я почитаю тебе, девочка, почитаю тебе, маленькая куколка.
Крошка, похожая на ангелочка белобрысой кудрявой головой, лежала у меня на коленях. Я гладила ее волосы и приговаривала:
– Я почитаю тебе, девочка. Почитаю. Какую сказку ты хочешь?
– Салли неважно какую, лишь бы ты читала, тогда ей не так страшно, Лаура.
Сказала вторая девочка, худенькая, тоже белокурая, с прямым носом и большими темными глазами. Она стояла у окна. Мне показалось: я вывалилась в эту комнату из сна. Из сна в сон. Это тоже сон. Обе девочки – сон. И я – сон. Очертания кругом были размытыми. Так бывает в сумеречном свете. Тогда предметы становятся немного дребезжащими. Будто не могут решить, день сейчас или ночь. И оттого немного дрожат. И я тоже дрожала. И тоже не могла решить.
До этого дня я всегда наблюдала за ними издали. За Салли и Карин. Будто выглядывала из-за плеча Лауры. В самый первый раз видела их так четко, так по-настоящему. Предметы кругом были в дымке, а девочки нет.
Я пристально их разглядывала и не могла надышаться. Знала, что это все только мое. Все, что есть тут, я ни с кем не делю.
– Тут у Салли хорошо. Когда у нас была одна комната на всех, мы ссорились, как бешеные собаки. Мечтали иметь свой уголок. – Девочка у окна вздохнула, и мне подумалось: она такая легкая, что только пыльцы феи Динь-Динь не хватает, чтобы она взлетала и отправилась в Неверландию. – Почему никто не предупреждает, что, когда мечты сбываются, все совсем не так. И даже хуже. – Белокурая обвела комнату взглядом. – Да, у Салли хорошо. Эта комната маленькая, не такая, как наши. Тут уютно. А тебе нравится твоя? – обратилась она ко мне.
– Не знаю, – ответила я, потому что не знала.
– Вечно ты так. Ничего не знаешь. Совсем как отец. – Говорившая поджала губы и сразу стала тяжелой, как оконные шторы зеленого бархата, у которых она стояла.
Мне даже показалось, что девочка прикусила себе язык. Так, будто у нее вырвалось что-то, о чем лучше помалкивать.
– Помнишь, как мы хотели тут жить? Я «Хейзер Хевен» имею в виду, – спросила она уже другим тоном, задорным. И плюхнулась ко мне на кровать. Схватила меня за руки и стала вглядываться в глаза. Ладони ее были смертельно холодными. И кожа была бледная, почти прозрачная, покрытая светло-желтыми веснушками. Эта бледность в соседстве с солнечными брызгами показались чем-то неправильным. Странным.
Малышка, та, что котенком свернулась на моих коленях, подняла кудрявую головку и протянула:
– Кар-рин. – Она картаво выговаривала букву «р». – Кар-рин, – снова проглотила малышка середину слова. – Ты плюхнулась и р-разбудила меня.
– Прости, Салли, я не хотела, я не думала, что ты уже спишь. Сейчас Лаура почитает тебе. Правда, Лаура? – Белокуренькая задрала ноги и стала поочередно вращать ими в воздухе, так, будто каталась на невидимом велосипеде.
– Правда, – согласилась я, а сама подумала: «Только я Труди». Но не произнесла вслух. – Что ты хочешь, чтобы я почитала, Салли? – спросила я.
– «Гр-розовой пер-ревал», – ответила кроха быстро и уверенно, словно только и ждала этого вопроса.
Карин закатила глаза и перевернулась на живот. Заболтала согнутыми в коленях ножками теперь в этой позе. Кровать под ней скрипела и ходила ходуном, будто посудина в качку.
– Опять она эти страсти-мордасти просит, мамина порода, – выдала всезнайка.
Навешивание ярлыков, кажется, было для Карин чем-то вроде шарад, что она тащила из широкополой шляпы. Вычитывала с умным видом с бумажек и раздавала налево и направо.
Я стала водить глазами по комнате в надежде увидеть книжную полку. Не хотелось опять услышать от нее осуждающее замечание. Но не тут-то было.
– Ох, лунатик ты наш, – опять закатила глаза Карин, убрала аккуратной ручкой выбившуюся прядь за ухо, встала с кровати и вытолкнула из-под нее деревянный сундук. Крышка того была разрисована цветами и животными. Кое-какие звери были выполнены очень искусно, а другие явно были нарисованы детьми. Карин, так же ногой, откинула расписную крышку, и я увидела внутри сваленные стопки книг.
– Сейчас найду «Грозовой перевал», – сказала она деловито.
Кажется, слово «деловито» подходило почти под все, что делала Карин.
Я нагнулась к сундуку и погладила нарисованную лучше других птичку с красной грудкой.
– Кто нарисовал эту птичку? – спросила я.
Не сдержалась и тут же приготовилась получить от Карин закаченные глаза и едкое замечание. Но она пожала плечами.
– Она всегда тут была, а остальных мы вместе с мамой нарисовали. Жираф – моих рук дело, ящерки и утконос – мамины, а вот эти цветы – твои, но ты это и так знаешь. Да ведь? – Она с недоверием глянула на меня.
Я кивнула.
Карин рылась в сундуке и откидывала ненужные книги на пол.
– Куда эта ерундистика запропастилась?
– Она у меня, – надула коралловые губки Салли.
Мне показалось, чудеснее ребенка быть не может. До того кудряшка была сладкая, как пупс с витрины магазина, от которого пахнет ванильно-матовым пластиком. Салли нырнула под подушку маленькой ручонкой и достала потертую книгу.
Карин поджала губы, ничего не сказала и принялась собирать с пола вывороченные наружу книги обратно в сундук. Я взяла томик у Салли, открыла и хотела было начать читать, но девочка резко захлопнула его у меня в руках.
– Не там, Лаур-ра, не сначала. – Она показала на закладку-тесьму, что торчала из корешка. Зажатая между страницами, та указывала место, где, видимо, остановилось чтение в прошлый раз.
– И зачем ты держишь ее под подушкой, Салли, ты же еще читать не умеешь? – усмехнулась Карин.
Зубы у нее были крупные, как у жеребенка, и белоснежные. Тоже немного прозрачные, как и кожа. Вся оттого она казалась эльфийской, сказочной. Пока не открывала рот.
– Умею я, только медленно. Все я умею. – Салли устроилась поудобнее, и было видно, как ждет она начала чтения. Она легла головкой на подушку с красивой кружевной оторочкой. Натянула одеяло до подбородка и приготовилась слушать. Карин прилегла к ней, но забралась на кровать не целиком. Ноги ее свисали – так, будто она боялась или не хотела тут уснуть. Оставалась на полу, чтобы случайно не упорхнуть в грезу.
Я начала читать.
– Ты сегодня читаешь не так, как всегда, – засыпая, прошептала Салли.
– Как же я читаю? – уточнила я.
– Др-ругим голосом, как из того сер-риала, «Девчонки Гилмор-р», – протянула она, полусонная, все также не выговаривая четкую «р».
Мне было интересно, чем отличается мой голос от привычного ей. Будто так я могла бы узнать себя получше. Где была я до этой комнаты? Вот я есть. И если я есть, значит, я была всегда?
Острый кулачок больно ткнул меня под ребро. Карин лежала рядом и возвращала меня к чтению. Она в очередной раз закатила глаза, а я подумала, что, вообще-то, ей идет эта манера всезнайки, и перелистнула страницу:
– «В вялом равнодушии я прижался лбом к окну и все перечитывал и перечитывал: Кэтрин Эрншо… Хитклиф… Линтон, – пока глаза мои не сомкну-лись». – Я подумала: вот эта Кэтрин из книги, должно быть, тоже не знала, кто она. У нее тоже была целая куча имен, совсем как у меня.