Оля Калмыцкая – Хэппи энд будет (страница 2)

Это стало последней каплей. Бетонный колпак разлетелся в пыль.

Я не стала ничего выяснять. Мне просто нужно было физически сбежать из этого города, где на меня давили стены. Я собрала вещи и уехала в Дивеево, к монастырю — просто чтобы спрятаться, забиться в чужой угол и переждать грозу.

Я сидела там, среди монастырской тишины, обессиленная до такой степени, что вообще не хотела ничего менять в своей судьбе. В голове крутились тяжелые, серые мысли: «Зачем все это? Какие новые отношения, какая новая жизнь? Что я буду делать без него, без этого привычного брата-мужа? Ну, вернусь я обратно в хрущевку. Ну, убьет он меня в следующий раз — значит, убьет. Сколько я могу ходить по подругам, жаловаться, рассказывать всем, какой он плохой, если я сама сижу на дне и не двигаюсь?». Мне было настолько наплевать на себя, что этот тупик казался финальной точкой.

И именно в этот период, на самом дне моего Дивеевского вакуума, произошло очень важное для меня событие...

ГЛАВА 2. Проводник

Из Дивеева я вернулась пустая. Знаете, это состояние, когда внутри выжгло даже страх, а на бунт или элементарные слезы просто физически нужны силы, которых у меня не осталось. Я не собиралась ничего менять. Я просто тихо и покорно заползла обратно в свой пресный, привычный быт.

Стоял удушливый август, медленно и тягуче перетекающий в начало сентября. Мы только-только переехали в однокомнатную квартиру, где ремонт три месяца тянула я сама. Муж постоянно мотался по командировкам, присылал деньги, а я в одиночку возилась со строителями, выбирала плинтуса, дышала штукатуркой. Наверное, в этой изматывающей суете я пыталась сбежать от себя. В итоге в комнате густо пахло свежим клеем от флизелиновых обоев, натяжным виниловым потолком и новой мебелью из ДСП. Всё вокруг выглядело чистым, ровным и правильным, как на глянцевых страницах строительного каталога. Окна нашей однушки были открыты настежь круглые сутки, но душный позднелетний воздух провинциального моногорода не приносил облегчения. Он лишь затягивал в форточку плотный, горьковатый запах заводской копоти. Эта свежая отделка, этот нетронутый линолеум, выстраданные мной в одиночестве, казались мне декорацией для новой, вымученной благополучной жизни, которой я так отчаянно пыталась себя окружить.

Мой изломанный разум в этих свежих стенах запустил привычную программу самообмана. Сидя по вечерам на новенькой кухне, пока муж снова был где-то в разъездах, я начала планировать вторую беременность, методично, часами просматривала сайты с путевками, выбирая отели для следующего отпуска. Я вбила себе в голову, что в тяжелых отношениях с мужем виновата только я сама: мало прогибалась, была недостаточно хорошей хозяйкой, не умела вовремя замолчать и сгладить углы. Я искала ему оправдания. Думала, что он срывается просто потому, что близости у нас в браке не было годами — мое тело после первых же синяков намертво, на каком-то животного уровне заблокировало любую тактильность. Я решила, что останусь в этой семье несмотря ни на что, буду идеальной женой.

Мне было тяжело и тоскливо. Накатывало глухое ощущение каких-то неизбежных перемен, которые я просто не в силах остановить. Они ложились на сердце тяжелым, неподъемным грузом. Было стойкое чувство, будто весь мир вокруг меня уже давно перевернулся, а я за ним просто не успела.

Прошле вернулось без стука, в самый обычный, душный рабочий день, когда в воздухе моего кабинета пахло антисептиком, спиртом и едкой, сухой ногтевой пылью.

Я сидела за столом, когда на процедуру педикюра пришла Лариса. Отказать ей было нельзя. В далеком 2006-м она руководила молодыми специалистами на заводе, организовывала лесные слеты, палаточные лагеря и конференции. Именно она тогда, девять лет назад, усердно и планомерно твердила Жене, что я порчу ему анкету, тащу на социальное дно и мешаю блестящей инженерной карьере. На одном из ее мероприятий он в итоге и встретил свою будущую жену — ту самую идеальную белокурую отличницу с красным дипломом.

И вот спустя девять лет эта женщина сидела в моем кресле.

Лариса устроилась поудобнее и, словно между прочим, начала подробно рассказывать, как сейчас живет Женя. Я ни о чем ее не спрашивала. Я держала глухую, ледяную оборону: натянула на лицо фальшивую, вежливую улыбку, всем своим видом показывая, что меня это абсолютно не касается. Я изо всех сил транслировала ей, что у меня обеспеченная жизнь, новенькая квартира, успешный бизнес и полный порядок. Но внутри меня в этот момент крупно, до физической тошноты трясло. Каждое ее слово опускало меня обратно в те тяжелые, черные воспоминания, от которых во рту становилось горько.

Лариса говорила, что Женя теперь большой, уважаемый в городе человек — депутат, постоянно мотается в дорогие заграничные командировки, посетил кучу стран, и они с ней остались хорошими друзьями. Рассказывала, как он с ума сходит по своим детям, как сильно, до дрожи их любит. Но сквозь этот благополучный, парадный фасад Лариса вдруг начала выдавать детали, от которых веяло холодом. Оказалось, в его семье давно всё не так просто. Лариса долгое время помогала Жениной жене, даже устроила ее к себе на работу, но между ними произошел жесткий конфликт — та ее банально и грязно подставила. Лариса качала колено, глядя на свои пальцы, и роняла фразы о том, что в жизни Жени с женой наметилась трещина. И эта трещина росла, углублялась уже долгие, изнурительные годы. Со стороны всё казалось правильным, глянцевым и сытым, но внутри их общего дома селилась тяжелая, непереносимая глухота.

А затем Лариса буднично рассказала эпизод, от которого у меня внутри всё сжалось.

Она вспомнила, как какое-то время назад в Уфе Женя садился в поезд. Проходя по узкому коридору вагона мимо чужих купе, сквозь стекла он вдруг увидел девушку, которая была как две капли воды похожа на меня. Его хваленая сдержанность, его депутатский лоск исчезли в одну секунду. Он бросил свои вещи, забыл обо всем на свете и в каком-то безумном, отчаянном порыве пошел искать ее по всему составу. Он шел через купе и плацкарты, переходил из вагона в вагон, заглядывая в лица чужих людей под мерный стук колес, пока не обошел весь поезд. Но это оказалась совсем другая, чужая женщина.

Я слушала это, сжимая в руках инструмент с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Во рту мгновенно пересохло, а сердце заколотилось где-то в горле.

Чтобы хоть как-то сбить это удушающее напряжение в комнате, я попыталась перевести тему на нейтральные путешествия. Вспомнила, как прошлым летом мы отдыхали с семьей в Турции. В моей электронной книге тогда были скачаны только сложные произведения классики, тяжелые детективы и мрачные триллеры. Но каким-то абсолютно чудным, мистическим образом среди этого депрессивного списка затесалась старая «Одноэтажная Америка» Ильфа и Петрова. Я читала ее у бассейна, под палящим южным солнцем, прячась от реальности, и эта книга меня буквально покорила. Я обронила Ларисе, что теперь моя главная, заветная мечта — попасть на этот маршрут, проехать легендарную американскую трассу Роут 66. Лариса выслушала, понимающе кивнула, расплатилась и ушла.

Прошел ровно месяц. Стояло начало сентября. Воздух на улице стал прозрачным и холодным. Лариса записалась снова. Едва устроившись в кресле и глядя на меня поверх маски, она тихо, заговорщически произнесла:

— Наташ, я тут на днях пересеклась с нашей старой компанией. Просто встретились проводить лето, посидели вместе. И там был Женя. Я сказала ему, что хожу к тебе в кабинет…

Внутри все остановилось. Звуки улицы за окном будто выключили, остался только плотный, звенящий вакуум. Они говорили обо мне. Спустя девять лет мертвой тишины.

Я снова судорожно включила своего робота. Холодно, почти грубо отрезала Ларисе, что чужая жизнь меня не волнует, у меня своя прекрасная семья, любящий муж и свои заботы. Но маховик судьбы уже было не остановить. Всё то, что я так долго и мучительно пыталась похоронить под слоями свежего ремонта, снова поднялось на поверхность. Именно в тот сентябрьский день начался самый сокрушительный, пугающий и поворот в моей жизни.

ГЛАВА 3. Звонок

В начале сентября я окончательно увязла в своей роли. Я пыталась быть идеальной — порядочной женой, заботливой мамой, образцовой снохой. Мир вокруг катился в какую-то невидимую пропасть, а я методично выстраивала вокруг себя фасад абсолютного семейного благополучия. В тот день у меня был редкий выходной, и я распланировала его до минуты. Сначала, как примерная невестка, повезла свекровь в глазную поликлинику на другой конец города, высидела с ней очередь, а после должна была забрать ее и привозти обратно. В промежутке между медицинскими рейсами я успела заскочить на дачу. Там, среди сизого сентябрьского тумана и увядающей травы, я набрала ведро поздних осенних яблок — антоновки, пахнущей холодным дождем и вином.

Вернувшись, я решила затеять нечто монументальное. Мне до зареза нужно было доказать себе и всему свету, что я образцовая, правильная хозяюшка. Я решила приготовить настоящую Белёвскую пастилу. Те, кто хоть раз пробовал её делать, знают, какой это изнурительный, трудоемкий процесс: часами запекать яблоки, протирать их через сито в нежное пюре, до мозолей взбивать белковую массу, а потом сутками томить в духовке на минимальном огне. Кухня в нашей новенькой однушке мгновенно превратилась в поле боя. Повсюду стояли миски, кастрюли, липкие ложки, по стенам стекал густой, сладковато-кислый яблочный пар.