Олли Бонс – Рекламщик в ссылке для нечисти (страница 62)
— Не помогала она! — сурово сказала Ярогнева. — До последнего билась, искала, как проклятие свести. Ты вот расскажи, Всеслава, при всём народе, как смерти ей пожелала, как подговорил тебя Казимир. Поведай, как к реке её заманила, как из-за тебя, жизнь свою спасая, Рада водяницею стала!
— Чего? — опешил Тихомир. — Это чё за дела?
Судя по всему, это стало неожиданностью и для царя. Он посмотрел на жену, отыскивая правду в её лице, и сознался упавшим голосом:
— Это я окно отворил. Я, Всеславушка. Не она.
И поведал, как встретил однажды на перепутье дорог тёмного человека — случайно, сам не звал, — и как тот предложил выполнить одно желание. Борис загадал — дитя, а вскоре родился и сын.
— По всему выходило, ты уж в тягости была, когда мы с ним повстречались, — качая головой, сказал Борис. — Да уж условились, и надо выполнять... А просил он сущий пустяк: в первую ночь, как дитя родится, окно оставить незатворённым. Кто же знал-то...
— Борис, ты... — ахнула царица.
— Я и оставил, — опустил он голову. — Оттого и за Раду вступался, когда ты её обвинила, на суд вести не дал. Знал, что не её вина, а правды сказать не мог, смелости недостало. Вишь ты, на поле сечи бывал, а страха такого не знал. Допустил, чтобы ты на сестру названую гневалась, лишь бы не на меня. Сам-то себя простить не мог, и ежели б ещё и ты...
Голос его задрожал и сорвался. Они стояли, глядя друг на друга, и молчали. Не было слов, да и что тут ещё скажешь?
Молчали и все вокруг, слушали и чего-то ждали. Сомнение отразилось на суровых лицах дружинников, они убрали мечи, больше не хотели боя, хоть бы что приказывал царь. Не сговариваясь, они обошли Казимира и встали так, чтобы не дать ему уйти.
А Мудрик смотрел на отца и мать, и такое ожидание, такая надежда была в его светлых глазах, что становилось больно: неужели не сбудется? Не мог так смотреть подменыш.
— Уж теперь-то у вас хватит ума понять? — воскликнула Ярогнева. — Ежели колдун в одном солгал, так и в другом. Глядите, глядите на сына своего, у сердца спросите, оно правду ведает!
Всеслава, вся дрожа, посмотрела на Мудрика. Ей будто и хотелось, но в то же время и страшно было узнать ответ.
Из глаз её потекли слёзы. Она сделала движение, как будто хочет поднять ладонь, и он сжался и заморгал, ещё помня её удар. Тогда она опустила руку, но потом всё же подняла опять — медленно, чтобы он не боялся, — и коснулась его мокрой щеки.
Царь Борис, выпустив меч из ослабевшей руки, пошёл к ним нетвёрдо. Дойдя до сына, упал на колени.
— Прости меня, — сказал он с рыданием. — Что ж я натворил-то... А меня ведь тянуло, я всё ходил, глядел на тебя тайно... Всеславушка, и ты меня прости!
— Сыночек, — прошептала царица и тоже опустилась на колени перед сыном, обхватила его ноги. — Что же я... Что ж за сердце-то материнское... А ведь тоже приказала запереть, потому как боялась привязаться к подменышу. Порою гляжу, думаю: ведь это дитя невинное, — а после осержусь. Нет, думаю, с пути меня сбивает сила нечистая, чтобы я сына родного забыла, им оставила. А ведь сердце мне правду сказывало, да я не слушала... Прости меня, сыночек мой родимый!
Мудрик опустил руки им на головы и сказал:
— Я не гневаюсь... Матушка, батюшка, что вы! Я вас прощаю.
И спина его распрямилась, и лёгкие белые волосы потемнели, легли на плечи, и глаза перестали косить, но не изменили цвет. Так и остались — один чуть в зелень, второй в синеву. И, поведя широкими плечами, он сказал удивлённо:
— Хорошо-то как, будто туман развеялся! Будто был я не здесь, будто спал и проснулся.
Народ ахнул. Кто-то всхлипнул, кто-то зашептался, только бурая медведица, никого не замечая, стояла над волком, зализывая его раны.
— Колдуна взять-то? — неуверенно спросил один из царских воинов.
И тут Казимир, издав крик — отчаянный, птичий — ударился оземь и взлетел в небо совой.
Тут же от берега вдогонку ему полетела ворона. Нагнала, они сцепились, роняя перья и молотя друг друга клювами, но ворона была слабее.
— Лук! — воскликнул Горыня. — Есть у кого?
Лук нашёлся. Дружинник, молодой парень, напряжённо следил за сражением, и, едва птичий клубок распался, пустил стрелу.
Сова камнем упала вниз и, ударившись о землю, опять стала человеком. Оглушённый, он лежал неподвижно.
— На шее у него нож-то! — заверещал Хохлик. — На шее!
Василий бросился и первым успел, нашарил, срезал шнурок мечом. Тут Казимир очнулся, мотнул головой и вцепился в него.
Хохлик подскочил и ткнул колдуна пониже спины писалом, которым царапал крестики. Тот дёрнулся, хватка его на миг ослабела, Василий вывернулся и отбежал. На Казимира тут же кинулись, навалились все скопом.
Василий дрожащими руками взялся за клещи, напряг все силы — проклятый нож не ломался!
— Дай мне! — закричал Горыня.
Но с лезвием ничего не смог сделать и он, а колдун, зарычав по-звериному, обернулся рысью и выскользнул из-под чужих тел.
— Дай сюда! — воскликнул Тихомир, подбегая, и, бросив нож на землю, рубанул мечом, а потом ещё. — Ишь ты, и меч булатный не одолеет...
Медведица сцепилась с рысью и заревела от боли, когда острые когти полоснули плечо. Другие не успевали подступить, рысь была слишком быстра. Чёрный волк, напрягая последние силы, попытался встать, но лапы его подломились.
— Доченька! — закричал Добряк. Начал тонко, а докончил низким рёвом, опускаясь на землю уже медведем, и бросился на подмогу, тяжёлый, косматый, расталкивая народ.
— Да нож-то проклятый! — простонал Тихомир. — Ничего не берёт...
Он попробовал уже и клещами, и камнем. Бурый медведь трепал рысь за загривок. Но нож... Если не сломать, колдуна не убить.
— Мне! — закричал Василий. — Дай, я знаю... Гришка, Гришка, сюда! Гришка, лежать!
Тихомир бросил ему нож. Гришка подбежал, лёг — в новой упряжи, думали телегу цеплять... Василий одним прыжком взлетел ему на спину, вцепился в ремни и скомандовал, хлопнув ладонью:
— Вперёд! Пошёл, пошёл!
Гришка понёсся по полю. Рысь взвыла за спиной. Обернувшись, Василий увидел, что она гонится следом, за ней спешит коротконогий Волк, позади кто-то подзывает коней...
— Скорее, Гришка, скорее! — воскликнул Василий.
У норы кузнеца он кубарем скатился на землю, и тут же налетела рысь, на глазах превратилась в колдуна, придавливая сверху.
— И так ладно, — зашипел Казимир ему в лицо, пытаясь отнять нож. — Лезвие в сердце вгоню, облик твой возьму, тебе свою личину отдам. Никто не прознает!
— Я... обещал... — стиснув зубы, пробормотал Василий. — В глаз тебе дать...
И, пнув Казимира коленом, сжал его плечо, оттолкнул и ударил в лицо другой рукой. Жаль, почти без замаха.
Тут подоспел Волк, вцепился колдуну в ногу и начал трепать. Тот заорал, как будто от этой раны ему стало больнее, чем от любой другой, а Василий вскочил на ноги и пробежал последние несколько шагов.
Кузнец, как всегда, молча стоял на пороге.
— На, — сказал Василий и сунул ему нож. — Перекуй скорее, переплавь, что угодно, сломай! Скорее!
Кузнец взял нож и исчез в темноте землянки.
— Нет! — закричал Казимир. — Нет, остановись!
Раздался звон металла о металл, разнёсся над полем. Колдун упал на колени, вскинул руки, старея на глазах — лицо покрылось морщинами, спина согнулась, с волос сбежала краска, они побелели. Но он не умер, а, видно, только утратил силы. Василий, тяжело дыша, стоял и смотрел.
В это время сюда прискакали первые всадники. Впереди других на чужой лошади летела Марьяша.
— Васенька! — воскликнула она, спрыгивая на землю. Он поймал её в объятия.
А над землей всё плыл, плыл отголосок кузнечного звона.
Глава 27. Василий возвращается туда и обратно
Казимира связали и увезли в карете под стражей. Он не сопротивлялся и не произнёс ни слова — глубокий старик с трясущейся головой и слабыми ногами. Казалось, что и не понимал, где находится. На всякий случай ему не поверили и не спускали глаз, потому как если он в чём и знал толк, то в притворстве.
Ещё когда его приволокли под руки и бросили на траву, чтобы спутать ремнями, все местные выскочили на дорогу, проверили, что границы больше нет, и на радостях сплясали — кто сам по себе, кто пытался вести хоровод.
— Ух, хорошо! — кричали они. — Волюшка наша настала! А всё одно из Перловки-то не уйдём...
В это самое время — карета ещё не отъехала — на дороге показалась толпа. Шли от Рыбьего холма, от Нижних Пеструшек, шли с косами, с топорами и дубинами. Может, и хорошо, что пропустили сражение. Крови точно пролилось бы больше.
Люди выслушали с суровыми лицами, что произошло. Посмотрели на царевича — он сидел в стороне с отцом и матерью, и те всё плакали, всё порывались встать на колени.
— А что ж с колдуном-то? — спросил рослый мужик и рубанул воздух рукой. — Порешить, да и всё!
Казимира едва не вытащили из кареты и не убили прямо тут. Людей насилу успокоили, сказали, что здесь не то время и место, чтобы землю кровью заливать, а раз уж попался, то бросят его в темницу, да и князю Вадиму весть пошлют. И его это старый враг. А нынче веселие.