Олли Бонс – Рекламщик в ссылке для нечисти (страница 53)

В первый раз, когда такое услышал, Василий удивился и спросил чуть погодя:

— А что, про веточку правда? Я о таком на бересте не писал.

— Правду, ежели хочешь, можно во всём отыскать, — легкомысленно ответил Завид. — Народ в такое верит, и местный домовой может дать какую-то веточку, отчего бы и нет? Нам с тобою всё сгодится, что делу поможет.

Тем не менее, говорить о водяницах он отказался наотрез, хотя в этом не было ни слова лжи.

— Это, Вася, иное, — сказал он с усмешкой, не затронувшей глаза. — У меня Умила имеется, и других девок я нахваливать не стану, даже и водяниц, даже и не всерьёз. Этого от меня никто не услышит.

Что ж, у каждого свои принципы.

В Косых Стежках, как оказалось, выгорел луг, где местные косили траву, так что они не знали, где запасти сено. Хороших участков поблизости не было, а какие были, принадлежали другим сёлам.

Мужики с угрюмыми лицами срезали траву у лесной опушки. Завид пояснил Василию, что этого им будет мало, да ещё и не всякая трава годится, и направил телегу туда.

— Вот вам будто делать нечего! — сказал он весело. — Нешто сено так заготовите?

— Насмехаешься? — мрачно спросил один из мужиков.

— Не слыхал, что ли, какая у нас беда-то! — воскликнул второй, распрямляя спину.

— Нешто это беда? Я место знаю, где трава никому не нужна.

— Небось чахлая? — с подозрением спросил первый косарь.

— Может, и чахлая, — ответил ему Завид, — да только вымахала, что стадо коровёнок в неё зашло, и их не видно было.

— Стадо небось малое. Глядишь, и вовсе не стадо, а две головы...

— Может, и малое стадо, да всё поле займёт от края до края.

— Так поле-то, должно быть, с платок?

— Может, и с платок, да только ежели такой платок растянуть, он ваши-то Косые Стежки накроет, и ещё краешек останется, а в краешек тот Рыбий холм завернуть можно.

— Так местным-то и самим трава надобна. Кому ж не надобна в такую-то пору?

— Да они рады будут, ежели кто траву у них скосит! Еще и поблагодарят.

— Да что ты брешешь-то, — не выдержал косарь. — Где такое видано? Небось поле-то это твоё за тридевять земель!

— Что ты! — возразил Завид. — Близенько оно, в Перловке.

Мужики притихли, а потом засыпали вопросами. Завид с охотой рассказал, что травы столько — прямо девать некуда, а девать куда-то нужно, потому как на Купалу на этом лугу хотят развести костры, и кладовик разожжёт огни, а ежели всё заросло, то клады как сыщешь?

— Так вы пришли бы да покосили, — сказал Завид. — Перловским сено поможете заготовить, они вам за то часть отдадут, вам хватит. Всем хорошо будет.

— Да-а, — засомневался один из мужиков, — заест нас ишшо нечисть лютая...

— Да кто там заест-то вас — полевик, что ли? — насмешливо спросил Василий, пряча левую руку за спину (из-под рукава торчала повязка). — Ну, как знаете, наше дело предложить. У Рыбьего холма народ посмелее живёт, они собираются работать в Перловке. Ну, покосят траву да вам же втридорога и продадут. Вам-то куда деваться? Купите...

— Рыбьехолмские небось и клады искать собираются? — засопев, предположил косарь.

— А то! — подтвердил Завид. — И мы пойдём. Да ежели б вы видели то поле! Кладов на всех достанет.

— Ну, подумать надобно, — сказал второй косарь.

— Потолковать, — кивнул первый.

— Что ж, и подумайте, — согласился Завид. — Да не шибко долго, ко дню Купалы уж поздно будет!

Распрощавшись с косарями, они повернули обратно. Перевалило уже за полдень, и Василий, который ещё не завтракал, надеялся, что Завид свернёт к Перловке, но тот проехал поворот. Сказал, позарез надобно в Нижние Пеструшки, там их и покормят.

Нижние Пеструшки раскинулись широко, не сразу охватишь взглядом. Серые тростниковые крыши, прошитые вдоль коньков стежками прутьев, тонули в садах. С одной стороны разливалась река, отражая небо, с другой подступал лес.

Кто-то один жил особняком при дороге, и жил, как видно, неплохо: дом большой, с виду крепкий, разве что крыша имела такой вид, как будто неловкий великан примял её пальцами. Двор окружали сараи, был и навес с коновязью, и колодец-журавль.

— Корчма, — пояснил Завид. — Вот как строить надобно, а то вы конюшни у озера ставите, а постоялый двор на холме, кто ж так делает-то?

— Ну, я консультировался с местными, — возмущённо сказал Василий, — и никто и слова не сказал.

— Что ж, дело поправимое, — утешил его Завид. — Вот что: войдём, ни слова не говори, откуда ты. Люди бывают разные, смекаешь?

Василий смекнул.

В корчме в этот час были только двое. Крепкий мужик, уже немолодой, застыл с метлой, повернувшись к двери, и неласково сказал:

— Заперто ещё!

Второй, рыжий, встрёпанный — жидкие волосы лежали на голове, как посаженные на клей куриные перья — сидел за кружкой, навалившись грудью на стол, а теперь оживился.

— Да это ж, гляди-кось, Косматый, — расплылся он в щербатой улыбке.

Василий невольно пригладил кудри, но оказалось, имели в виду не его. Завид подсел к столу, потянул за собой. Тут же возникли и миски с похлёбкой, и хлеб, и раз уж Василия просили не болтать, то он и не болтал, а ел. Завид всё равно успевал говорить за двоих.

— Слышь-ко, просьба есть, — сказал он корчмарю негромко. — Надобно мне, чтобы кто в Белополье отправился. Первое — Казимира любыми путями задержать, хоть что удумайте, для чего колдун надобен, займите делом. Второе — на Купалу царь да царица должны прибыть в Перловку...

Он быстро пересказал в общих чертах, что случилось с царевичем. Василий засомневался, можно ли доверять этим людям, тем более что они, торопливо и тихо переговариваясь, хотели слать в Белополье какого-то Косого, Жбана и ещё одного по прозвищу Рыло. Вообще здесь всех звали непривычно, но эти имена были совсем уж подозрительными.

— А этот-то надёжный? — кивнул на Василия корчмарь.

Василий ощутил возмущение и подавился.

— Это же Рекламщик, — со значением сказал Завид. — Нешто не слыхал? Ну так ещё услышишь. Он в Перловке всем заправляет, нечисти не боится, а я так, сбоку припёка. Ты его запомни.

На Василия посмотрели с интересом и уважением, а он сдерживал кашель и думал только о том, не пошёл бы суп носом. Потом он всё-таки вышел за дверь, чтобы откашляться, и договаривал Завид уже без него.

В Перловку они вернулись ближе к темноте. Василий лежал на телеге, на охапке соломы, заложив руки за голову, и смотрел в выцветающее небо, где проступали точки первых бледных звёзд. Веяло прохладой, шуршала трава, задевая колёса, и в ней распевались сверчки. Лошадка шла, постукивая копытами и порой фыркая, и приятно пахло деревом и свежим сеном.

Даже на разговоры не осталось сил. Василий, правда, спрашивал Завида, что это за люди и что у них за дела, но тот отшутился. Василий лезть не стал.

Сил на болтовню не осталось и у Завида. Он лениво правил и то и дело, слышно было, зевал.

В Перловке их ждал горячий приём. Добряк решил, что своей телеги уже не увидит, так что весь день вопил, что его обокрали. Ясное дело, досталось Горыне. Добряк, видно, так его допёк, что богатырь вышел за границы и встретил телегу на дороге.

— Чести у вас нет! — гудел он. — И как не совестно? Я же вам, как людям, поверил...

— Это хорошо, что ты нас встретил, — сказал Завид, когда сумел вставить слово.

— Это ещё почему? — насторожился Горыня.

— Телегу да лошадь хозяину вернёшь. Идём, Вася, пройдёмся.

— Сам верни да в глаза ему погляди! — раскричался богатырь. — Сам прощения испроси да выслушай, что он тебе скажет! А ну, стой, лиходей проклятый!..

Но они так и бросили его на дороге, сделали крюк, обошли холм с другой стороны. Издалека видели Добряка у озера, тот махал руками у телеги. Удачно с ним разминувшись, они вернулись домой и поставили стол у двери.

Добряк пытался заглянуть, немного пошумел, но было уже поздно. На него самого пошумели соседи, и он исчез.

Дом казался таким родным, а солома — мягкой. Как ни ляг, удобно.

— Это, — сказал Василий сонно, обращаясь к Завиду. — Вообще круто, что ты пришёл.

Потом он уснул, и больше ничего в эту ночь не смогло его потревожить.

Глава 24. Василий размышляет о жизни и любви

Первые работники пришли в Перловку уже на следующий день. Хорошо, что Завид успел предупредить старосту и всех местных, кто работал у озера.