Олли Бонс – Рекламщик в ссылке для нечисти (страница 52)

Гость усмехнулся, показав крепкие белые зубы, и вместо того, чтобы оправдываться, сказал:

— А вот я у вашего озера водяные косы видел. Поутру возьмём одну и поедем к Рыбьему холму.

— Зачем?.. И кстати, чего ты вообще меня искал? Переночевать больше негде, что ли?

— Да помочь вам, — объяснил Завид, серьёзнея. — Я уж знаю, что колдун Добряка прижал да грозит семью его извести. Нешто я могу в стороне оставаться, ежели Умиле беда грозит? Давай, Василий, рассказывай мне всё, что придумал...

Василий и рассказал, в глубине души надеясь, что Завид окажется хоть немного полезнее в рекламном деле, чем Горыня.

Утром Василий проснулся рано. Удивительно, что он вообще сумел хоть немного поспать, потому что гость хотя и принёс охапку соломы, чтобы устроиться на ночь, но забрал одеяло и вдобавок так храпел, что хотелось его придушить. Так и вышло, что Василий, едва рассвело, был на ногах.

Не найдя другого дела, он пошёл к роднику за водой, широко зевая. Стояла сонная тишина, даже шешки ещё не показались. Только одинокая утренняя муха прожужжала мимо.

Из дома старосты не доносилось ни звука. Наверное, и там ещё спали. Василию захотелось, чтобы Марьяша вышла, хоть увидеть её, но потом он вспомнил, что так и не поговорил с ней нормально, не попросил прощения, а главное, вообще не представлял, как это сделать.

Ворота уже были открыты, Богдан выгнал коров, и теперь стадо лениво брело в сторону леса. Трава, посеребрённая росой, напоминала приглаженный бархат с кое-где проложенными против ворса дорожками, и на листьях смородины поблёскивали крупные капли. Стояло недолгое время утренней зябкой свежести, на смену которому быстро приходит зной.

Марьяша набирала воду из родника. Василий не заметил её сразу за плакучими ивами. Любуясь тихой безмятежностью утра, он прошёл уже половину пути с холма, так что сворачивать было глупо.

Она обернулась. На лице её без труда читалось, что и она никого не рассчитывала встретить и, может быть, даже нарочно пришла сюда так рано. Марьяша опустила ведро на землю и застыла, не сводя глаз с Василия — маленькая белая фигурка, неподвижная, только ветер чуть шевелит лёгкие пряди у лица и пальцы теребят кисточку пояса.

Он подошёл к ней и предложил неловко, указывая на камень:

— Сядем?

Она согласилась, не говоря ни слова. Когда они сели, Василий прокашлялся — это заняло удивительно много времени — и сказал всё равно нетвёрдо и хрипло:

— Прости.

Камень, как всё этим утром, тоже был сырым, он ещё не согрелся, и Василий обругал себя, что не догадался об этом. Теперь он предложил бы встать, но это вышел бы совсем короткий и нелепый разговор.

— Я... — начал он, отводя глаза, и сглотнул. — Я не хотел, чтобы так получилось. Просто... У нас там совсем другая жизнь, понимаешь? За водой не нужно ходить, она прямо в доме, откроешь кран, и течёт. И дрова рубить не нужно, на плите рычажок повернёшь, и вот тебе огонь. Одежду самому шить не нужно, её шьют на фабриках, ты только покупаешь в магазине. Пахать и сеять тоже не нужно, это всё машины делают, и любая еда тоже есть в магазине. Вот так, как вы тут живёте, мы жили четыреста лет назад, а то и больше.

— Тяжко тебе тут, — согласилась Марьяша. — И жизнь не такая, и люди не такие...

Василий осмелился на неё взглянуть и увидел, что в глазах её заблестели слёзы. Она смотрела не на него, а в поле, где коровы, мотая хвостами, щипали траву. Вот корове, попади она в другой мир, было бы всё равно, нашлась бы только трава.

— Да я не то хотел сказать, — исправился Василий. — Дело не в том, что мне лень работать или что люди плохие, а просто — жизнь вообще другая, понимаешь? А все на меня так смотрят, как будто это я не такой. И ладно бы я сам выбирал сюда попасть, но я же не выбирал. Я там всё бросил, никого не предупредил — ни семью, ни друзей, просто исчез...

— Что же ты мне не сказал? — грустно спросила Марьяша. — Нешто я бы не уразумела? Ведь я и сама об том думала, да после решила, ты уж выбрал, где жить...

— Да если бы ты знала, как тяжело выбрать! — вырвалось у Василия. — Ты понимаешь, что если бы я не сомневался, я бы прямо сказал и голову тебе не морочил? Понимаешь?

— Да уж понимаю, что я не так хороша, чтобы со мною остаться!

Она вскочила с места, утирая слёзы, и торопливо пошла прочь, забыв своё ведро.

— Марьяша! — закричал он, поднимаясь. — Подожди!

Но она побежала, и не было никакой надежды её догнать.

Василий постоял, глядя ей вслед, потом огорчённо махнул рукой и понёс на холм оба ведра. Левая рука ещё болела, так что нёс по очереди, возвращаясь то за одним, то за другим, пока не добрался до дома старосты. Там немного подождал — нет, никто не вышел, — оставил одно ведро и пошёл к себе.

Завид, едва проснувшись, отыскал Горыню и отправил за лошадью и телегой, а сам испарился, сказал, по пути нагонит. Хмурый Добряк проводил за ворота с напутствием, что ежели им попадётся один лоботряс, чтоб его на телегу не брали, да чтобы и вовсе гнали его восвояси, злыдня такого.

Злыдень и лоботряс поджидал у озера с донной косой на плече.

— Ну, спускайся, — сказал он Горыне. — Вместо тебя поеду, а ты нужнее здесь.

Горыня, само собой, не согласился. Он упирал на то, что лошадь с телегой доверили ему, а Завида велели к ним не подпускать, и лгать Добряку он не станет.

— В целости верну, — пообещал Завид. — Сам посуди, не глупо ли в такое время цепляться за мелкие обиды, ежели это делу мешает? Да и ты здесь надобен, богатырь, приглядеть за царевичем. Люди-то рядом с ним вроде и есть, да что они смогут, ежели колдун раньше срока явится? Это дело по тебе, а народ зазывать — по мне.

Горыня неприязненно посмотрел сверху вниз.

Завид улыбнулся, и на худых его щеках обозначились складки. Против богатыря, большого и крепкого, он был как тощий кот против холёного быка. В тёмных спутанных волосах, неаккуратно заправленных под обруч, торчала соломина.

— А ты вот что, богатырь, — сказал он вкрадчиво, — сходи к Добряку и спроси, могу ли я занять твоё место. Тебя он, я верю, послушает. А ежели нет — что ж, так тому и быть.

Горыня согласился, хотя и неохотно. Завид, облокотясь на борт, смотрел ему вслед и негромко насвистывал. Когда богатырь дошёл до холма и свернул к воротам, Завид прыгнул на телегу, взялся за вожжи и сказал с улыбкой:

— Ну, поехали.

Что сказал Добряк вообще и конкретно по этому поводу, они не узнали, и, наверное, к лучшему.

Рыбий холм лежал за мостом. Там имелся пруд, в котором, по слухам, жила золотая рыба, но пруд зарос, и местные не знали, как его расчистить. На Завида с донной косой они смотрели как на чудо.

— Вещица непростая, — приговаривал тот, — из Перловки добыта, зачарована. Другой-то такой не сыскать!

Василий точно знал, что ещё две таких косы остались дома, но молчал по понятным причинам.

— Может, уступишь нам? — робко спросил один из местных.

— Вам уступи, а ежели мне самому понадобится? Ох, даже и не знаю... И жаль вас, и с вещицей-то этой расставаться неохота.

Завид крепко задумался, а потом просиял.

— Вот что, дам я вам совет: идите в Перловку да наймитесь на работу. Местная нечисть день Купалы будет праздновать, гостей зазывать, им корчму возводить надобно да печи сложить. Пожалуй, что и гончар лишним не будет, не то посуды на всех не хватит, пригодятся и хозяюшки, угощенье готовить. А за работу можно получить всякие диковины: и сети, водяным на щедрый улов зачарованные, и веники банные, хвори отгоняющие, да и много другого — сами идите да поглядите.

Народ заинтересовался. Взялись расспрашивать, сперва с опаской: мол, кого же это нечисть ждёт на праздник? Может, лихих людей, ведьм да колдунов?

— Да что вы! — удивлённо сказал Завид. — Там и нечисть-то мелкая, всё больше домовая да полевая. Ну, ясно, по людям истосковались, а выйти-то не могут, вот и ждут, что люди сами к ним пойдут.

Он ещё немного поработал, попутно отвечая на вопросы. Дал людям наглядеться на косу, даже разрешил самим попробовать, а потом сказал, что пора ехать дальше.

Дорога привела их обратно за мост, в Косые Стежки.

По пути встречался народ: возвращались домой рыбаки с уловом, от леса шли девушки с корзинами ягод. В полях обедали или лежали в холодке работники, хотя кое-кто упорный рвал сорняки даже в этот полуденный душный час.

— Куда ты, друг любезный, пойдёшь на день Купалы? — спрашивал Василий по уже отработанной схеме, когда рядом оказывались чьи-то уши.

— В Перловку! — громко и чётко отвечал Завид. — Там костры самые яркие, там кладовик в поле огни зажигает, шапкой успеешь накрыть, и клад твоим будет. Там лютый змей, как пёс, к людям ластится, на телеге для забавы катает, а водяному чёрного петуха поднесёшь — он сети заговорит, улов щедрый подарит.

— Да неужто! — притворно удивлялся Василий.

Здесь его обычно разбирал смех. Он получал локоть под рёбра, но становилось только смешнее. Зато Завид так вживался в роль, что ему бы в театре играть.

— Ты вот в Перловку на Купалу пойдёшь, а возьмёшь ли хозяйку свою? — подавал он очередную реплику при женщинах.

Те, идя со стираным бельём или с полными земляники корзинами, затихали, прислушивались.

— Да она говорит, работы много, — вздыхал Василий.

— Не беда! — восклицал Завид рекламным голосом. — В Перловке мокруха живёт, за малую плату наткёт-напрядёт. Пусть хозяюшка твоя поспешит, покуда и другие не прознали. А у домового веточку-то можно выпросить, воткнёшь её в стену хлева, так куры нестись будут соседям на зависть, свинки щедрый приплод дадут, от коров да коз молока не будешь знать, куда и девать!