Олли Бонс – Рекламщик в ссылке для нечисти (страница 34)

— Бабка, не мать? — уточнил Василий. — А то кое-кто говорил, что мать.

Марьяша подтвердила, что бабка, и добавила, что он может ещё Тихомира спросить, и Василий про себя выругал Хохлика. Проклятый коротышка, всё переврёт, ни одному слову нельзя верить.

— А правда, — всё-таки спросил он, — что водяницы парней чаруют, чтобы те голову теряли?

Сказал и улыбнулся, как будто шутит, а сам с волнением ждал ответа.

Марьяша рассмеялась.

— Глупый ты, Вася! Боишься, я тебя причаровала? Водяницы и впрямь морок наводят, токмо держится он недолго, им бы в воду кого заманить, да и всё. Всю жизнь-то так никого не продержишь!

И с любопытством спросила, подавшись вперёд и глядя блестящими глазами:

— Нешто думаешь, причаровала? Так уж сильно я тебе люба, что и сердцу своему не веришь, боишься, то чары?

— Ну... — смущённо ответил Василий, отводя глаза. — Да так, на всякий случай спросил.

— А помнишь, как в жёны меня позвал на другой день, как в Перловку явился?

Ей бы всё веселиться. Смотрит, улыбается, глаза сверкают, а у Василия уши огнём горят.

— Ох, блин, — взмолился он. — Это вот забудь, пожалуйста, и никогда не вспоминай, если в тебе есть хоть капля милосердия!

— А ежели б я тогда согласилась? — не унималась она.

Василий отодвинул миску с рыбой и поднялся с лавки.

— Так, всё, — мрачно сказал он. — Я руки мыть пошёл. А потом утоплюсь.

Но куда там, Марьяша не отвязалась.

— Я тебе водицы солью, — сказала она и тоже встала.

Потом он её проводил, а сам пошёл к кузнецу. Отнёс ему бересту и растолковал, что должно получиться. Мало ли, вдруг он всё-таки напутал, в какую сторону у косы должны быть повёрнуты зубцы, а кузнец сообразит, если будет знать предназначение этой штуковины.

Возвращаясь назад, Василий всё думал о Марьяше и невольно улыбался. Нет, всё-таки, наверное, она ему ни в чём не врала. И как её оставить? И как остаться самому? Волк, вон, вообще к ней перебрался жить, ещё и с ним домой не захочет...

Да он уже, наверное, и сам не хочет.

Он направился не к себе, а к дядьке Добряку. Тот был отчего-то не в духе, всё поглядывал на дверь, на Василия смотрел раздражённо, к столу не пригласил. И с лавки то и дело срывался, расхаживал туда-сюда. В любое другое время Василий бы понял намёк и ушёл, но ему позарез надо было с кем-то обсудить ситуацию. Марьяшу он тревожить не стал, но взятая у бабки куколка жгла ему карман, и он не знал, что с ней делать, и у кого спросить совета, тоже не знал. Помнил только, что Добряк предупреждал насчёт бабки.

Может, был тот самый день, когда дядька превращался в медведя? Это совсем некстати. Знать бы ещё, разумный этот медведь или нет...

Василий решил не тянуть и сказал Добряку, что видел в лесу ведьмин круг.

— Ага, — рассеянно ответил тот и опять, нахмурившись, посмотрел на дверь.

— А ещё я видел, как бабка Ярогнева превратилась в ворону и полетела в лес, — добавил Василий.

— Да неужто? — спросил Добряк, явно думая о другом. Даже смотрел в сторону.

— Вот, — сказал Василий, доставая куколку из кармана на поясе и показывая ему. — Видишь? В доме у бабки нашёл. Ты знаешь, что с такими вещами делают? Я думал сжечь, но мало ли, вдруг ещё сам загорюсь...

Добряк присмотрелся к куколке, вроде заинтересовался, но это длилось всего пару мгновений. Он отвёл руку Василия и указал на дверь.

— Пора тебе, парень. После потолкуем. Иди, говорю, домой!

Василий обиделся до глубины души, но спорить не стал. Хоть разговор и важный, но поговорить, действительно, можно и завтра. Он же не знает, как работают все эти превращения — может, дядька из последних сил сдерживается и не может больше ни о чём думать.

Василий попрощался и ушёл. Недалеко, за угол. Очень уж ему было интересно посмотреть на медведя, хоть одним глазком.

Дядька и правда вышел почти сразу. Торопливо осмотрелся, не заметил Василия и пошёл к воротам. Когда он скрылся за ними и притворил створку, Василий вышел из-за угла и осторожно пошёл следом.

Уже сгустились сумерки, тёмные после пасмурного дня. Задувал сырой ветер, лез под рубаху. На дороге кое-где не просохли лужи, и от ворот, неприятно холодных, пахло мокрым деревом. Одна только и радость, что не было комаров.

Дядька Добряк не спешил превращаться. Спустился к родничку, принялся там расхаживать, поглядывая то на небо, то в сторону ворот. Василий присел недалеко от ворот, у кустов смородины, касаясь их плечом, и понадеялся, что его не видно. Кусты кололись и тоже были мокрыми.

Вот Добряк застыл, уставившись на что-то. Послышался свист. Крупная птица взмахнула крыльями, подлетая — Василий только и успел увидеть два жёлтых глаза. Птица ударилась о землю и стала человеком.

По-хорошему, стоило затаиться и послушать, но с этого места ничего не было слышно. И Василий быстро понял, что не сможет уйти незаметно, и на обратном пути дядька Добряк точно его увидит. Ещё он вспомнил, что говорили про Казимира и белую сову, которая будто бы у него жила, и страшно рассердился на Добряка, и вообще на всех, потому что все они притворялись, и так убедительно, гады, притворялись, а он уже устал пытаться понять, что здесь происходит. Он задолбался.

Поэтому Василий встал, расправил плечи и зашагал вниз по вымощенной деревом дороге.

Те двое заметили его, застыли. Он полюбовался бы выражением их лиц, но в темноте не вышло разглядеть.

— Вот, значит, как? — зло сказал Василий, подходя. — Я, значит, всем говорил, что хочу увидеться с колдуном, а мне почему-то никто не сказал, что он сам сюда наведывается! Интересно, почему?

— Ох, парень... — начал Добряк.

— Помолчи, — прервал его Казимир, властно взмахнув рукой. — Это и есть тот самый Василий? Так даже лучше. Ты, Добряк, ступай прочь, я сам с ним потолкую.

Глава 16. Василий стоит на развилке

Какими должны быть колдуны?

Василий всегда считал, что они старые, костлявые, нечёсаные, обязательно с неприятными лицами. Глаза бегают, нос длинный, хрящеватый, и бородавка на видном месте. Наряжаются в какие-нибудь балахоны и таскают сумки с гримуарами, зельями, травами, жабьими глазами, заячьим помётом и прочей дрянью. И, наверное, ходят с посохом.

Но Казимир был совсем не старым, с виду лет тридцати, самое большее сорока. Конечно, в сумерках не слишком хорошо видно, но волосы тёмные, без седины (гладкие, до плеч, расчёсаны на прямой пробор), брови широкие, густые, а усы и борода аккуратно подстрижены — может, в столице у них всё-таки есть барбершоп…

И одет хорошо. Деревенские носили порты из грубой ткани, похожей на мешковину, и светлые рубахи, а у этого рубаха синяя, видно, что расшитая, и длинная, ниже колена. Прямо как платье. И сверху пальто без рукавов, похожее на женский халат, тёмное, тоже всё в узорах. Ну чисто актёр или модель, но уж никак не колдун. Если бы Василий своими глазами не видел, что он прилетел сюда совой, то ничего бы и не заподозрил.

— Значит, Василий, ты меня искал? — спросил Казимир хорошо поставленным голосом. — Я слышал, задумал ты сотворить из Перловки место заповедное, да работа не идёт?

— С чего это я должен перед тобой отчитываться? — спросил Василий, прищурившись. — Добряк ещё не отчитался?

Жаль, что Добряк уже ушёл. Помялся, как пёс, который и не хочет, но всё-таки слушает хозяина. Казимиру не пришлось повторять дважды. Он только бросил взгляд, когда Добряк замешкался, и тот заторопился прочь, спотыкаясь.

Василий, хоть и остался наедине с колдуном, не чувствовал страха. А вот в глаза бы Добряку посмотрел. В маленькие лживые глазки.

Казимир усмехнулся — не зло, не насмешливо, а так по-доброму, как будто они хорошие знакомые.

— Вижу, обо мне уже наговорили всякого, — весело сказал он. И попросил:

— Выслушаешь? Разговор не длинный. После сам решишь, как быть.

— Окей, — согласился Василий, всё ещё глядя на колдуна с недоверием. — Давай свою версию.

Они отошли чуть в сторону, чтобы не торчать перед воротами, и Казимир рассказал то, что и так уже было известно: как он явился ко двору царя Бориса и как царь попросил его взглянуть на сына, на Велимудра. Надеялся, что колдун чем-то поможет.

— Вошёл я в терем и увидал подменыша, — сказал Казимир.

— Таки он подменыш? — уточнил Василий. — А с виду всё вроде не так плохо.

— Подменыш, дитя водяных. Неужто не замечал ты, что он от воды почитай не отходит, с водяницами да с водяными дружбу водит?

— Ну, знаешь, — сказал Василий, не спеша доверять колдуну, — если посмотреть на всех остальных, кто тут живёт, то водяницы ещё не самая плохая компания. Так и что же ты его не расколдовал, если ты прям такой весь из себя колдун?

— Позволь досказать. Я открою тебе тайну и прошу её сберечь. Тайна не моя, чужая, владеть ею для тебя опасно…

— Тогда и знать не хочу.

— Ежели не услышишь, верного решения не примешь.

— Что ж… Ладно, — согласился Василий. — Выкладывай.

Всё же, надо сознаться, он был немного заинтригован.

— Когда царский сын появился на свет, — начал Казимир свой рассказ, — был он хорош и пригож: белый, крепкий, с громким голосом. Видели то мать и отец, видела повитуха, и мамки, и няньки. Ночь прошла, а поутру в зыбке лежал подменыш с курьим пухом на большой голове, с туловом кривым да с косыми глазами. Ни няньки, ни мамки, ни стража в саду — никто не видал, кто подменил дитя. Окно растворено, а боле ни следа.