Олли Бонс – Рекламщик в ссылке для нечисти (страница 33)

Отец тоже нашёл себе другую семью и других детей. Когда Василий хотел поступать в университет, отец только сказал, мол, ты уже взрослый, найдёшь подработку, справишься. И умный, пройдёшь на бюджет. Василий-то прошёл, но совмещать не смог, потому что бюджет только для дневного отделения, не для заочников, а дневное с работой не особо и совместишь. У них ещё в Южном этой работы почти и нет.

Он бы, может, как-то напрягся и потянул, только нашёл в соцсетях профиль дочки той женщины, к которой ушёл отец, и узнал, что тем же летом они ездили на море отметить её поступление. А поступила она на платное, спасибо маме и новому папе. Василий тогда психанул и всё бросил назло неизвестно кому, потому что отец на словах-то им гордился, посторонним людям рассказывал, какого сына вырастил, а раз так, то вот ему, а не гордость.

Хорошо, Олег и Пашка тогда поддержали, а потом он взялся за ум, окончил курсы. Пошёл работать рекламщиком, и вот пожалуйста, оказался в этой Перловке, к которой неясно как применить все его знания и навыки. Тут же таргетированную рекламу не настроишь, придётся стоять с кричалками у границы, там, где хоть кто-то ходит мимо, и зазывать. Тьфу.

И если бы он хоть понимал, во что ввязался! Почему он здесь? Что тут вообще творится? Как можно работать в таких условиях?..

Когда Василий дошёл до озера, его настроение окончательно упало. Выходило, что он никому не нужен, верить никому нельзя, новая работа хуже прошлой, и вообще, за неё не заплатят. И он ввязался в какое-то мутное дело.

Хохлик бежал следом, сопя. Шерсть его намокла, даже хохолок на макушке больше не стоял торчком, к кисточке на хвосте прилипли мокрые травинки.

Василий погнал его прочь, не хотел ещё больше вмешивать. Проследил, чтобы Хохлик ушёл — действительно ушёл, а не попытался вернуться, когда на него не смотрят, — и только тогда подошёл к Мудрику.

Тот за эти дни неплохо расчистил берег. По крайней мере, к воде теперь можно было пройти, не продираясь сквозь заросли, и трава стала ровная, как после газонокосилки, а не как после Василия с серпом.

Сейчас Мудрик работал по ту сторону канавки и неясно, видел ли из-за ивняка, как они ходили к бабке.

— Всё трудишься? — мрачно спросил Василий. — Даже в такую погоду?

— Я бы отдохнув, да работать больше некому, — тихо ответил Мудрик. — Никто не помогаеть.

Василий решил, что нет смысла утаивать, на когда запланировано открытие. Всё равно Хохлик уже проболтался, да и староста в курсе, и Марьяша, и Любим, и Деян, а значит, скоро узнает вся Перловка.

— Я же говорил, тебе позже помогут, — сказал он Мудрику. — Ты вот знаешь, когда день Купалы?

— А то ж. Родився я в этот день.

— Да? — заинтересовался Василий. — И сколько тебе лет?

Вместо ответа Мудрик, прижав рукоять косы к боку, два раза показал ладони и прибавил к этому ещё один палец.

— Двадцать один? Это уже есть или будет?

— Будеть.

Василий задумался, уперев руку в бок и закусив губу. Тогда, как ни крути, Мудрик младше него, да и родился не осенью, а летом... Значит, теория Хохлика неверна, не может Василий быть царским сыном. Да не очень-то и хотелось.

— Круто, — сказал Василий. — Тогда этот день рождения тебе точно запомнится. Мы хотим на Купалу открыть заповедник, так что будь спокоен, до этого срока озеро расчистят, найдутся тебе помощники. Марьяша вон платья шьёт...

В затянутой ряской воде, тёмной, испещрённой точками и кругами дождя, что-то зашевелилось, плеснуло. Будто услышав о платьях, выглянули водяницы.

— Вася пришёл! — обрадовались Ясна и Снежана. Чернава только смотрела и молчала, как всегда.

— Ух ты, а вы сегодня хорошо выглядите, — удивлённо сказал Василий.

Водяницы и правда посвежели, с лиц ушла чернота. Только бледные губы отдавали в синеву, но не как у мертвецов, а просто как у тех, кто долго купался и замёрз.

Снежана, улыбаясь, протянула к нему руки — красивые белые руки, уже без проступающих тёмных вен, разве что ногти ещё тёмные, заострённые, и предложила:

— Искупаемся?

— В другой раз, — пообещал Василий. — А как это вы так изменились? Это потому, что дождь?

«Или потому, что вы кого-то утопили и сожрали?» — подумал он, но не сказал вслух.

— Озеро-то чище стало, — ответил Мудрик, хотя спрашивали не его. — Хорошо, что ты пришёв. Мне бы прежде ни серпа, ни косы для такого дела не дали.

Эта новость Василию понравилась. Если расчистить дно и убрать ряску, может, водяницы и правда станут такими, как вот Любим рисовал. Это же отлично!

Ему тут же пришло на ум, что он как-то рекламировал сайт со всяким рыболовным снаряжением, и там среди прочего были донные грабли и косы. Такие полотна с лезвиями, сваренные треугольником, с петлёй, чтобы привязать верёвку и забрасывать... В какую там сторону были направлены лезвия? Нужно вспомнить точно и нарисовать схему для кузнеца, чтобы тот выковал для начала пробный вариант. А потом можно сделать таких кос и побольше. Может, даже начать ими торговать.

И вообще надо подумать, какие знания из прошлой жизни могут здесь пригодиться. Даёшь прогресс!

Тут Василий остановил себя, а то выходило, как будто он тут надолго, к тому же водяницы и Мудрик на него смотрели, ждали, что скажет. Он пообещал им донные косы. Ещё спросил, смогут ли водяницы катать людей на лодках — просто подталкивать лодки, чтобы те плыли туда-сюда. Водяницы согласились. Особенно, сказали, если в лодках будут красивые парни...

Мудрик, когда услышал про косы, обрадовался, а когда разговор зашёл о парнях, сразу как-то погрустнел.

— А вот вы тут часто бываете, — сменил Василий тему. — По той дороге ходят люди? Или проезжают, может? А то нужно уже осведомлять клиентов, и по-хорошему бы поездить по окрестностям, или обратиться к блогерам... блин, да что ж у вас за время-то такое дикое... Есть у вас, как там, корчма или кабак? Вот хотя бы кому-то заплатить, чтобы он там народ информировал, но мы же, блин, никак не выйдем за границы. Значит, надо всех прохожих ловить и кричать им, чтобы шли к нам на Купалу. Если даже сами не придут, то хоть слухи пойдут.

— Бываеть, кто и проедеть, а бываеть, и никого, — непонятно ответил Мудрик.

Василий почесал в затылке, сказал, что составит рекламный текст и, наверное, пришлёт кого-нибудь стоять у дороги. А то если мимо поедут на телеге, то от озера и не успеешь добежать и окликнуть их.

И ещё об одном спросил напоследок.

— Ты вот нож мне давал — помнишь, когда за берестой ходили? Я всё забываю вернуть, а вы и не напоминаете. У меня другого ножа нет, а этот удобный такой. Он вам сильно нужен?

— Да оставь себе, — сказал Мудрик. — Я у баушки в сундуке взяв, старый он. Баушка другими режеть, этот не надобен.

Хотя его взгляд и косил, но глаза были при этом такими честными, как будто Мудрик не задумывал никакого зла.

— Ага, спасибо, — кивнул Василий, а потом попрощался, отговорился делами и ушёл.

По пути к дому немного подумал о том, притворяется ли Мудрик или бабка просто его использует, но тут дождь полил стеной, и Василию стало не до этих мыслей. Он взлетел по холму, бегом миновал ворота, пронёсся по улице и наконец, весь вымокший, кое-как сдвинул с места отсыревшую дверь и вошёл в свой тёмный дом.

Там он с тоской посмотрел на кроссовки и решил, что надо бы приобрести кожаные сапоги, как у Тихомира и Добряка. Потом развёл огонь в печи, чтобы согреться и обсушиться, поставил перед собой миску творога со сливками — Марьяша заносила вчера, — разжёг лучину, взял бересту, писало и принялся вспоминать, как выглядит донная коса. Заодно думал и над текстом, чтобы зазывать народ.

Увлёкшись работой, Василий не сразу понял, что кто-то пытается к нему войти. Он поднялся, дёрнул дверь, подумал, что надо бы сказать Деяну, чтобы помог, хотя у того и так полно работы.

На пороге стояла Марьяша с корзинкой и улыбалась. Уже вечерело, и дождь утих.

— А я вот капустки с грибочками принесла, — сказала она, — да яблочек мочёных, сметанку да рыбку. Оголодал небось?

— А то, — ответил Василий с широкой улыбкой. — Ты проходи.

Она прошла, а спустя каких-нибудь десять секунд оказалось, что корзинка стоит на столе, а Василий сидит на лавке, и Марьяша у него на руках, и он касается её губ — осторожно, и она отвечает сперва так же несмело, а потом закидывает руки ему на шею...

Потом он прижал её к себе, чтобы отдышаться, уткнулся ей в плечо. Она гладила его по волосам, накручивала их на пальцы.

— Знаешь, — хрипло сказал Василий, — я... Ты не обижайся, но я с твоим отцом поговорю позже, хорошо? Я не могу так. Сперва нужно, чтобы с заповедником получилось, а я и так уже всё время не о том думаю...

Она не обиделась, согласилась. Отсела, улыбаясь, разложила перед ним еду, взяла бересту, рассмотрела наброски, спросила, что это будет, и одобрила. Сказала, он умный. Вот и как её можно подозревать в чём-то плохом?

— Ты вот говорила, в тебе русалья кровь, — сказал Василий, выбирая косточки из рыбы. — А эти лезвия в двери тебе не мешают, ну, не знаю, не причиняют неудобства? А то, может, вытащить их.

— Да что ты, Вася! Водяницей бабка моя была, в матери уж только половина русальей крови, а у меня и того меньше. Что мне станется? Ты лучше не убирай защиту, не ровён час, пастень воротится. Так и не прознали мы, отчего он приходил...