Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 86)

— Та, что была у меня — точно подделка, — тяжело дыша, сказал Фарух. — Мою сделали безволосой, и тело её прикрыли…

— Неужели раньше они ходили так? — спросил Поно, глядя во все глаза. — Она ведь женщина, и раздета! Как думаешь, она не пряталась, и все её видели? Я родился не в то время!

Фарух закрыл ему глаза ладонью.

— Ты мал на такое глядеть…

Поно отмахнулся, отступил на шаг, но когда вновь посмотрел на тот берег, женщина будто потускнела. Она чуть двинулась — золотые серпы качнулись, — глаза, обведённые тёмным, медленно окинули землю, золотые губы дрогнули едва заметно — и вся растворилась в дожде, в серой шепчущей пелене.

Не говоря ни слова, двое заспешили туда. Уже подходя, увидели вывороченный кустарник, и старый камень плиты — кто-то отволок его по земле в сторону, — и глубокую свежую яму. Фарух сел на камень, закусил губу, и глаза его внимательно и задумчиво рассмотрели всё вокруг.

— Кто-то ищет каменных людей, — сказал Поно, разглядывая следы сандалий, уже подпорченные дождём.

— Ищет, но не находит. Видишь, тут нет отпечатка их ног…

— Это я и хотел сказать! Но выходит, каменных людей здесь больше нет? Мы никого не найдём? Мы не узнаем дорогу…

Поно тоже закусил губы и отвернулся. Дождь моросил, покрывая лицо влагой — каплей больше, каплей меньше, вряд ли кто заметит, да наместник, может, и не осудил бы, но не было сил глядеть ему в лицо.

— Я спас тебе жизнь, — сказал Фарух, коснувшись его плеча, — и спас не для того, чтобы ты раскис, как глина под дождём. Вся наша жизнь — как ступени. Ты стоишь внизу и жалеешь себя и сестру, но поднимись выше, чтобы видеть больше. Беда грозит всем землям, всем людям этих земель. Как нам остановить кочевников, как остановить Бахари? Нужны союзники. Нужны хотя бы эти женщины, хоть кто-то, кто поможет искать других. Поднимись выше! Должно быть, уйдёт время, и немалое, прежде чем мы обретём силы, прежде чем отплатим — но мы им отплатим. Мы им отплатим, слышишь? Ты веришь мне?

Но Поно только замотал головой и уткнул лицо в колени.

— Зачем ты спас меня? — сдавленным голосом сказал он. — Зачем? Я жив и свободен, а значит, должен что-то делать — но я не могу, я больше не могу! Больше нет у меня силы! Зачем ты меня спас?

— Мне дерзил только Бахари — его я за это убью, — и ты. Ты забавляешь меня. Не знаю, как… А ведь я приказал тебя убить, и Бахари сказал, что выполнил приказ.

— Что? — спросил Поно, поднимая голову.

Фарух грустно глядел на него, потом отвёл со лба мокрую прядь волос, которую дождь набросил ему на глаза, и повторил:

— На другой же день, как тебя посадили в колодец, я велел залить твоей кровью каменного человека. Тебя уже не было там, но я не знал. Бахари солгал, что взял твою кровь… но это не важно. Я сказал, чтобы тебя убили, и ничего не дрогнуло вот тут.

Он приложил ладонь к сердцу.

— Решай теперь. Можешь пойти со мной, или предаться горю, можешь избить меня — что хочешь. Но если пойдёшь со мной, я не хочу, чтобы это стояло между нами. Ты должен был знать.

Поно долго молчал.

— Идём, — только и сказал он потом, поёжившись, и поднялся с земли. — Идём.

Они брели под мелким дождём и вели быка в поводу — теряли время, но теперь они никуда не спешили. Фарух всё вертел в пальцах глиняную подвеску-пчелу — единственное, что он не снял и что осталось теперь.

— Тёмные Долины недалеко, — сказал он задумчиво и поглядел в сторону гор, будто мог что увидеть в сумерках. — Может быть, мне пойти за пакари? Стать настоящим музыкантом? Если бы я был, как тот, если бы умел так обращаться с ножом — о, если бы мне научиться! Я только не пойму, что ищет тот музыкант. Неужели тоже каменных людей?

— Всё равно, — безразлично ответил Поно. — Всё равно.

— Может, он стал бы нам союзником? Или он тоже враг? Он шёл в мой дом, чтобы говорить со мной, но как он вышел оттуда? Кто его отпустил? Чем он занят теперь?

— Всё равно…

Они прошли ещё немного, и Фарух сказал, опять глядя в сторону гор, которые были теперь почти не видны:

— Там, за перевалом, Тёмные Долины. Моя мать оттуда родом. Я почти её не помню, помню только, что очень её любил. Она любила эти земли, а я никогда их не видел.

Поно промолчал, потому что не знал, что сказать. Он хотел бы, но не мог найти нужных слов и только надеялся, что Фарух не обидится. Слов не было, и теперь он не верил, что слова могут дать хоть какое-то утешение.

Когда совсем стемнело, они устроились в кустарнике, растянув на ветвях над головой одну накидку, насквозь промокшую, и разделив между собой другую, такую же сырую. Маленький огонь неохотно бродил, потрескивая, по сушняку, почти не грел и только и хотел свернуться и уснуть. Поно подталкивал его веткой. Темнота, большая и тяжёлая, нависла и глядела, но сегодня он её не боялся.

— Слышишь? — вдруг спросил Фарух, поднимая голову. — Бубны!

Поно прислушался, но только костёр трещал под ухом.

— Ничего, — сказал он и тут услышал другое: звериные шаги, торопливые и лёгкие.

Видно, их услышал и бык, заревел и склонил голову, выставив рога. Поно хотел подняться, но раньше, чем успел это сделать, из тьмы на свет выбежали два диких жёлтых пса раранги, горбатые из-за жёстких грив на спинах. Ноги, до нелепого длинные, легко несли тело.

Псы прижали широко расставленные уши, оскалились. Один зарычал на быка, другой, вскинув чёрную морду, послал к небу короткий вой, похожий на плач. Оба не подходили близко, бродили туда-сюда и будто хромали при каждом шаге, но Поно знал, что это лишь кажется. Все дикие псы так ходят, но они быстры, не убежать.

— Идите прочь! — воскликнул он, вскочив на ноги, и выставил перед собой горящую ветку. — Уходите отсюда!

Теперь и он услышал бубны, бубны и шаги. Он видел, что и Фарух, тоже взяв тлеющую ветку, встал рядом — и может, они отпугнули бы псов, но кто ещё бродит там, во тьме, и бьёт в бубны, и молчит?

Из черноты вышла женщина, босая, с закрытыми глазами, с тёмными волосами, свалянными в жгуты и украшенными сотней подвесок и бусин из кости и дерева. Ряды длинных бус закрывали грудь. Белая краска не прятала шрамов на щеках — по три ровных полосы, сделанных ножом, на каждой.

Она била в бубен и так шла, не поднимая век, и псы заскулили и завертелись у её ног, уходя в стороны. Остановившись, женщина опустила руки им на головы.

— Тика, — сказала она, открывая глаза — один белый, один чёрный. — Хагу. Молчите! Я вижу, что это не он.

Она подошла — не молодая, не старая — и потянула к себе подвеску с пчелой, висящую на груди Фаруха. Поно трудно стало дышать от силы, что исходила от этой женщины, трудно стало думать. Щёлкнув языком, она спросила:

— Где взял?

А шаги всё звучали вокруг, и тревожно и гулко рокотали бубны, и к огню выходили люди — всё женщины, многие с заострёнными копьями, простыми, из дерева. У многих такие же причёски из жгутов, но были среди них и другие, с гладкими волосами, срезанными надо лбом, с белой краской на лицах.

Поно наткнулся взглядом на юную девушку, очень красивую, невысокую. Она двигалась плавно, будто плыла, и теперь, остановившись на миг, протянула к нему руки и подошла так близко, как прежде не подходила ни одна чужая женщина. Ему пришлось отвести ветку в сторону, чтобы не обжечь её.

— Посмотрите, сестрички! — сказала она с улыбкой, положив ему на щёку ладонь, и обернулась к другой девушке, смуглой, со срезанными под корень косами. — Посмотрите, синие глазки!

Глава 25. Уговор

Держась вдали от городов и поселений, мы приближались к Тёмным Долинам.

Бахари теперь сидел в моей повозке, а по другую руку нередко садился Йова, предводитель кочевников. Чаще они молчали, лишь изредка глядя друг на друга, и эти взгляды всегда были недобрыми.

Йова больше не делал остановок, когда в пути нас застигал дождь. Он даже будто бы радовался дождю, ведь на дорогах в этот час не оставалось путников. В ту пору, когда мы могли встретить хоть кого-то, он посылал своих людей, одного или двоих, вперёд, и ещё один ехал позади. Иногда они возвращались, упреждая нас, и повозки сворачивали к обманчиво близким горам, тряслись на каменистой земле, неровно обросшей травой и кустарником, скрывались от чужих взглядов за редкими деревьями.

Если встречных путников было мало, если не торговый караван и не знатные люди с охраной, а какой-нибудь одиночка ехал к Сердцу Земель на свою беду, кочевники обходились без предупреждений.

Когда мы столкнулись с этим впервые, когда увидели серого навьюченного быка, стоявшего у дороги, а рядом тело, не погребённое, даже не спрятанное от чужих глаз, Бахари гневно воскликнул:

— Неужели ты утратил разум, Йова? Теперь ты убиваешь невинных людей, только бы они никому не сказали, что видели нас?

Прежде Бахари хорошо умел прятать свои мысли. Даже я, живущий так много времён и знающий всё, о чём только младшие дети могут подумать, а потому легко различающий любые их стремления, — даже я не всегда мог понять, что у него на уме. Теперь он не пытался таиться, или же это давалось ему с трудом.

— А, я убиваю невинных людей? — хохотнув недобро, ответил ему предводитель кочевников. Тень, что легла на его лицо в то утро в доме быков и телег, так больше и не ушла. — Так тебе жаль людей, Бахари? Мы давно и хорошо знаем друг друга. Когда ты указывал мне, какие разорять поселения, чтобы ослабить власть Светлоликого и укрепить твою, я не припомню, чтобы ты кого-то жалел. И когда ты полагал, что где-то могут скрываться Творцы, ты тоже никого не жалел. Мужчины, женщины, дети — тебе было всё одно. Разве не ты говорил: делай с ними, что хочешь, только бы никто не выжил?