Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 85)
Он сделал ещё шаг. Земля под ногами как будто стала непрочной, и твёрдость в руке исчезла. Поно обхватил задрожавшие пальцы другой рукой, и так, удерживая нож перед собой, сделал третий шаг.
— Не подходи! — крикнул ему музыкант.
И тут же — то ли музыкант шагнул вперёд, то ли здоровяк на него бросился — они сцепились, обхватили друг друга, рука с ножом ушла от грубой хватки, — и, сделав оборот, разошлись, поменявшись местами. Музыкант выскользнул, как рыба из рук рыбака, и, будто танцуя, отступил на середину двора. А здоровяк стоял к стене спиной, оскалившись и сжав кулаки, и на одеждах его с левой стороны, под рёбрами, быстро росло тёмное пятно. Он, должно быть, и не почуял боли, бросился вперёд, только музыкант увернулся и взбежал по лестнице на галерею.
А человек с ножом обернулся, и в его бесцветных глазах Поно увидел смерть.
Ни слов, ни угроз. Было ясно и так: Поно знал лишнее, а теперь ещё вмешался не в своё дело. Поно и не успел придумать, как поступить — только смотрел, раскрыв глаза и рот, как чужак делает в его сторону быстрый шаг, другой — а на третьем вздыхает и оборачивается, и в спине у него рукоять ножа.
Здоровяк стоял на галерее, облокотясь на перила. Поднялся, а там силы оставили его вместе с вытекшей кровью. Теперь он нащупал рану, зажал ладонью и ещё пытался идти.
В шаге от него музыкант смотрел вниз. В следующий миг он перелетел через перила, упёрся ногами в стену, замер — так замирает жук, легко удерживая своё невесомое тело — и спрыгнул во двор.
Чужак стоял, глядя на него. Заведя руку за спину, нащупывал рукоять, пытался выдернуть, но оставил это. Свой нож он ещё держал в руке и, стиснув зубы, пошёл музыканту навстречу. Он что-то пробормотал, и музыкант ответил решительно и твёрдо — чужой язык, ни слова не понять.
Нож рассёк воздух — музыкант уклонился. Ещё выпад — пригнувшись, скользнул под ножом и толкнул противника, сбивая с ног. Сжимая нож, тот упал на землю, ладонями в пыль. Раньше, чем он успел встать, музыкант упёрся ему в спину коленом, с усилием выдернул свой нож и, взяв чужака за волосы, перерезал ему горло.
Он поднялся, больше не глядя, как тот скребёт землю, хрипя и кашляя, обернулся к Поно и сказал, протягивая руку:
— У тебя мой нож. Отдай.
С трудом отведя взгляд от тёмной лужи, что быстро росла под телом чужака, Поно не стал спорить, но, отдав, припомнил, что хотел сказать.
— Ты… Нуру пошла тебя спасать, из-за тебя она в беде, а ты!..
— Меня поздно спасать, — без улыбки сказал ему музыкант и позвал: — Мшума!
Пакари, что прятался неизвестно где, с тонким визгом бросился к нему.
— Она в беде, — повторил Поно. — Я даже не знаю, где её искать! Где?
Но музыкант лишь покачал головой и отступил на шаг, ещё и ещё. Оглядевшись, поднял сумку, обронённую чужаком, свистнул протяжно и громко и подхватил пакари.
— Где её искать? — спросил Поно опять. — Где?
Он наступал, а музыкант всё отходил к воротам. Послышалась тяжёлая поступь, и чёрный бык показался, мотнул головой. Музыкант забрался ему на спину.
— Не смей уезжать! — закричал Поно. — Не смей! Ты знаешь, где она? Хоть скажи!
— Я не знаю. У меня свой путь, и сойти с него я не могу. И так задержался. Прости, — ответил музыкант и стегнул быка.
Во дворе поднялся шум: люди осмелели и теперь кричали что-то. Поно не стал слушать. Он бежал за чёрным быком, сколько хватило сил, а потом остановился и только зло глядел, упёршись ладонями в колени.
— Поедем, — раздался голос Фаруха.
Он взял быка и теперь ждал, пока Поно отдышится. Пятнистый бык косил глазом и тоже дышал тяжело, всхрапывая, раздувая ноздри. Отводя тяжёлую голову, всё натягивал верёвку.
— Куда нам ехать? — с отчаянием спросил Поно. — Куда? Он всё отнял: и зверя, и кости, и последний нож — всё! И сумку с бусами. У нас остался только бык, и ничего кроме! И больше мы не сможем прятать твоё лицо за краской, ведь так делают только музыканты, а какой из тебя музыкант без пакари! А если тебя кто узнает? Пока нам везло, но многие знают тебя в лицо!
— Знают, но кто поверит, что видит наместника — в этом сером наряде, без советников, без прислужников, без стражи? Я опасаюсь лишь тех, кто заодно с Бахари, тех, кто может меня искать по его указке. Я придумал, что делать: поедем стороной, вдоль гор. Твоя сестра говорила, помнишь — на Ломаный берег, к женщинам кочевников. Выбора нет.
— Но тогда мы не успеем спасти Нуру! Думаешь, они сохранят ей жизнь? Мы не успеем…
— Мне жаль, — сказал ему Фарух, протягивая руку, как равному. — Крепись. Мы придумаем, как отплатить им всем. Садись же, едем!
Дорога лежала под копытами, как раздавленная змея, плоская, с поблёскивающими кое-где чешуйками непросохших луж, а небо провисало всё ниже и делалось всё чернее.
Говорили, однажды жил Хару-храбрец: он дождался поры дождей и забрался на небо по комьям глины, хотел о чём-то просить Великого Гончара. О чём? Люди говорят разное. Одни говорят, он был неудачником и хотел другую судьбу. Должно быть, врут: неудачнику не добраться до Великого Гончара. Другие говорят, Хару всё не мог найти себе жену по нраву, оттого пришёл указывать, какую надобно вылепить. А третьи говорят, у Хару была сестра, да ушла к Великому Гончару, оттого-то он отправился следом.
Что было дальше? Люди и в этом не сходятся. Одни говорят, Великий Гончар разгневался и сбросил Хару с неба, и там, где он упал, горы разломились, и появилась долина, и потекла река — кровь Хару. Другие говорят, Великий Гончар оставил храбреца на небе, и Хару всю жизнь выгребал золу из печи: хотел другую судьбу, получил такую.
А третьи говорят, Великий Гончар сжалился, вылепил его сестре новую жизнь, и двое сошли рука об руку и жили долго и хорошо, потому что Хару не испугался, потому что сделал, что мог, и больше того.
Поно поглядел на тяжёлые тёмно-серые комья над равниной. Смог бы он так? Говорят, многие пробовали, да больше никому не повезло.
— Послушай, — сказал ему Фарух. — Я понял, о чём песня.
— Только теперь понял? — печально спросил Поно. — Ведь я тебе уже давно сказал, о чём она…
Прежде перепалки со Светлоликим раззадоривали его, но больше спорить не хотелось. Не осталось надежды и смеха, а только отчаяние, такое же тёмное и беспросветное, как небо, такое же давящее и огромное.
— Она о каменных людях, — ответил Фарух так, как говорят о больших тайнах, и Поно вскинул брови. — Помнишь? «Первый лежит у разлива реки…» — там нам явилось видение, и там когда-то мой дед искал каменных людей по указке Чиньи. Я пел этим людям, и вдруг припомнил, что Добрая Мать сказала тогда: «Первый». Я много думал, и всё сошлось! Остальных мест я не знаю, только одно: «дремлет шестая у красных озёр». Здесь, близ Мараджи, есть красные солёные озёра!
— Не может быть! — сказал Поно и задумался. — Разве их было только семь? Всего семь каменных людей?
— Как раз столько и было! Вот что: озёра по пути. Мы поедем туда…
— Там же люди работают, добывают соль, — возразил Поно. — Разве они ничего не нашли бы?
— Если бы ты знал грамоту, как я, то мог бы прочитать о том, что прежде озёр было больше, но часть их давно иссохла. Я думаю, нам нужно к старым озёрам!
— Если бы я знал грамоту, я прочитал бы столько же свитков, сколько читал теперь, потому что до этой поры не видел ни одного! Где мне их было увидеть? А ты, ты мог бы сказать и раньше! Едем скорее — если отыщем другого каменного человека, он сможет показать нам путь в их город!
Небо осталось таким же тёмным, и ветер на равнине был холоден и сыр, но опять зажёгся и грел слабый огонь надежды.
Двое съехали с дороги, держа путь к горам, что лежали вдалеке. Горы были широки и оттого обманчиво невысоки. Казалось, в этом месте глина всё падала с неба, падала, растекаясь, и застывала неровно, пока не застыла холмами, и спины холмов побурели от близости небесной печи, и склоны поросли тёмно-зелёной шкурой до жёлтых подножий.
Фарух никогда не был здесь, только читал в записях, сделанных неясно кем — можно ли верить тому человеку? — и потому не знал точной дороги, и Поно досадовал, но заставлял себя молчать. А небо всё наливалось влагой, и тихий мелкий дождь посыпался с него — тот дождь, что будто не движется в воздухе и липнет к телу и к одежде, промачивая всё до костей, и попадает в нос с дыханием.
— Погляди-ка! — указал Поно, заметив на земле голое пятно.
После жаркой поры травы стали жёлто-рыжими, и земля здесь была жёлто-рыжей — не понять, где одно, где другое. Но в этом месте земля шла трещинами, полопалась, как корка на пересохших губах, обозначая дно солёного озера, от которого теперь ничего не осталось — только вдали, если приглядеться, светлая кайма, да каменистый берег с редкими пучками тёмных трав.
Двое слезли с быка и встали, оглядываясь по сторонам.
— Думаешь, то самое место? А где искать?
— Может, и там клали плиту… Осмотримся. Ты иди в эту сторону, а я в другую.
Но раньше, чем они успели разойтись, завеса дождя задрожала. На другом берегу, где кудрявился кустарник, появилась женщина с красной кожей. Она стояла, вскинув голову, величественная и нагая — только золото узорными нитями растеклось по запястьям, по лбу, животу и груди. Волосы, свалянные в жгуты и пропитанные красной глиной, спускались на плечи, и золото и жемчуг украшали их, и золотые серпы покачивались на концах и надо лбом. Не было в мире одежд, способных дополнить её красоту.