Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 87)

Лицо Бахари закаменело; не двинулась ни одна черта, лишь дрогнули и вновь застыли тонкие ноздри. Но я видел, как пальцы его сжали ткань одежд.

— Ты верно сказал, Йова, — ответил он, и из голоса исчезли любые чувства. — Мы знакомы давно. Всё, что я делал, я делал для блага земель. Этим землям нужен был достойный правитель — и достойный народ, верный нам с тобой.

Кочевник, наклонившись вперёд, поглядел на него с насмешкой и презрением.

— Великий Гончар вылепил тебя из лжи, — сказал он и сплюнул. — Верный тебе, хотел ты сказать. Ты думал, я не замечу, как ты завертел хвостом, будто пёс, и принялся лизать ноги Хасире и Уту — нашим богам! Мои предки, а не твои, качали их колыбель столько времён, что ты не сумеешь и вообразить. А теперь ты хочешь отнять это у нас, хотя мы сговаривались не о том. Ты решил, что угоден им больше, чем я?

— Я ничего не решаю, боги решат сами, — ответил Бахари, и взгляд его был спокоен и твёрд, но о том, какой ценой далась ему твёрдость, говорили побелевшие пальцы. Бахари держал их так, что Йова не мог увидеть, но я мог, и я видел.

— И ты, мне думается, знаешь, что они решат! — зло рассмеялся Йова. — Знаешь, или не печалился бы так, что мы не заходим в города и что никто не проболтается о том, куда мы направились!

Он подался ближе, навалившись на моё колено, и от дыхания его несло кислым вином, которое Йова теперь пил без меры.

— Слышишь, никто, — хрипло сказал он, и глаза его стали глазами охотника, выслеживающего добычу. — И тот гонец, которого ты послал, ни о чём никому не расскажет.

Бахари поднял брови, лишь чуть, чтобы изобразить интерес.

— Ты говоришь о человеке, посланном в Мараджу, чтобы там подготовились к нашему прибытию? Но о чём он мог рассказать, если не знал, куда мы поедем дальше?

— Я говорю о другом, которого ты отправил после, старый пёс, и ты знаешь, — недобро сказал Йова, а затем локоть его убрался с моего колена.

— Не знаю, о ком ты, — ответил Бахари, но Йове больше не было нужды глядеть в его лицо. Он знал правду.

Бахари пришёл ко мне после ночи, когда Нуру вышла к кострам в золотом платье и танцевала, и танец привёл её в шатёр наместника, с которым она теперь не разлучалась. Я жил достаточно, чтобы всё узнать о любви, но если то, что я слышал — что все слышали всякий раз, когда эти двое уединялись, — ещё могло говорить о любви, то их глаза говорили иное. В глазах Нуру я видел только решимость и боль, боль такую глубокую, что часть её доставалась и мне. В глазах юноши я видел страх. Оба прятали это за улыбками, и оба были не слишком искусны, или же мне понимание давалось легко.

Но хуже всего было то, что я открыл, приглядевшись: этот юноша — не тот, кто приходил ко мне, не Светлоликий. Он выдавал себя за наместника, но не был им. Нуру, бедное дитя, должно быть, надеялась на его защиту, но он был лишь камнем в чужой игре. Джива, мой друг, мой брат, любил эту игру, придуманную кем-то из младших детей: белые камни, чёрные камни. В нужный миг рука протянется, и камень уберут с поля. Я хотел бы сказать ей хоть слово, предостеречь, но она больше не смотрела на меня. Лишь иногда, и только случайно, взгляд её встречался с моим. Боль в нём мешалась с гневом, и Нуру отводила глаза.

Разве меня должно было это ранить? Я жил долго, я видел многое. И всё же эти взгляды причиняли боль сильнее, чем трещины на теле. Я опять привязался к тому, что быстро уходит. Я уже знал подобную боль, я бежал от неё, я дал себе слово не совершать подобной ошибки, — но сердце опять подвело меня.

Должно быть, у меня всё-таки есть сердце.

Бахари пришёл ко мне тогда, потому что не знал, кому может верить. Потому что самых верных людей, тех, что всегда стояли за его плечом, он растерял. Первый остался в Доме Песка и Золота — иссохшее тело. Второго Бахари сам бросил в колодец. Ещё одного послал в Мараджу, и последний куда-то отправился вскоре.

Теперь Йова сказал нам о его смерти.

Другие были простыми воинами. Простыми людьми из тех, что служат за плату — или за то, что считают платой. Теперь они увидели двоих, и двое стали для них богами. Они слушали, как кочевники говорят о вечной жизни, и тоже хотели этого для себя. Если бы им приказали убить Бахари, они пошли бы и на это.

— О Старший Брат, — сказал в то утро Бахари, становясь на колени у моей повозки, так что я видел только его склонённую голову. — Прости мои прежние речи. Однажды, в Доме Песка и Золота, я говорил, что вечности достоин мудрый, и я верил в то, что мудр — о Старший Брат, я ошибался. Эти двое — не боги, во всяком случае, не женщина. Я видел её суть, и я помню старые сказки Тёмных Долин.

Он огляделся. Шумная ночь догорела вместе с кострами. Небо лишь едва начало светлеть, и все вокруг забылись в пьяном сне. От шатров доносился храп, и даже лёгкий и свежий ветер не мог унести запах вина.

Взгляд Бахари, внимательный и острый, скользнул по чёрным следам кострищ, по земле, где спали вповалку и его люди, и кочевники, сражённые вином. Он окинул шатры, где кто-то мог уже проснуться, но шатры всё же стояли слишком далеко, чтобы нас услышали.

Слова Бахари несли ему смерть, если бы о них узнали.

— О Старший Брат, — сказал он опять. — Я молю о твоей защите. Вы, старшие дети, всегда заботились о младших. Не откажи мне в помощи…

— Что я могу? — спросил я тогда. — Я не в силах двинуться. Не в силах защитить тебя от беды, которую ты сам на себя навлёк.

— Даже слово твоё — уже защита. Позволь мне остаться рядом. Я имею на это право, ведь ты, о мудрый, стал гостем в Доме Песка и Золота прежде, чем кочевники встретились с тобой…

— Ты хотел сказать, я принадлежу тебе?

По взгляду Бахари я понял, что угадал. В этом странном новом мире, где моему народу не стало места, я был лишь товаром, только вещью. Как низко я пал!

— Я никому не принадлежу, — сказал я.

Я бы его отослал. Мне не было дела до его страхов и боли, как и до того, что с ним станется, но я видел, как он смотрел на Нуру. Я знал людей, подобных Бахари. Есть те, что гордо гибнут на пути к цели, потому что для них существует один путь — и есть те, что сделают крюк, проползут, если нужно, по нечистотам, сменят десятки путей, но дойдут.

Теперь место подле Светлоликого заняла Нуру. Бахари не мог стать третьим. В этот вечер он утратил то, что ещё сулило ему защиту; его одурачили, и взгляд, с которым он следил за танцем, не понравился мне.

— Останься со мной, если думаешь, что это тебе поможет, — сказал я, не показывая, что этого хочу.

Он остался.

Порою я уходил мыслями к отцу, которого скоро увижу. Со страхом думал о братьях и сёстрах, боясь видений, что принесут мне новую боль. А после, будто мало мне было боли, я вспоминал свой город, чтобы он встал передо мной. Я смотрел на тёмные улицы. Я помнил каждый камень, уложенный мною, каждую плитку. Я узнавал их разбитыми, растёртыми в прах. Я узнавал деревья — прежде они цвели, а теперь иссохли. Я слушал беззвучное пение мёртвых птиц.

Я думал: тогда мы творили и знали радость. Сколько времён ушло с той поры? Когда я знал эту радость в последний раз? Что я делал кроме того, чтобы просто ходить по землям? Что я делал? Зачем я был нужен?

Казалось, Бахари не покидал места по мою правую руку. Я не мог сказать точно. Я велел им ехать вдоль горной гряды; им больше ничего не требовалось от меня, и я мог погрузиться в свою боль и свои грёзы.

— Отсюда я родом, — однажды негромко сказал Бахари. — Из Тёмных Долин. Это мои земли, и я не был здесь давно.

Он привстал, озираясь, и в лице его я видел то, что хорошо мог понять: радость от возвращения домой и печаль узнавания, потому что всё, что он помнил, казалось теперь другим или исчезло.

Мы ехали вдоль гор, без дороги. Я не заметил, когда мы съехали с неё, но припомнил, что тряска докучала мне уже давно. В этих землях меж горами и морем сам воздух казался другим, солёным и влажным, и деревья росли гуще, давая тень. Отсюда и пошло название Тёмных Долин.

Бахари не мог молчать. Сердце его говорило, и ему не было дела, что рядом только я да Йова, и что никто из нас не желал его слушать.

— Это моя земля, — сказал он другим, ещё не знакомым мне голосом. — Однажды я её покинул, и вернулся снова, когда был уже советником. Я вернулся посланником, устроил союз, объединивший земли. Дочь владетеля Тёмных Долин стала женой наместника — я устроил это, другим не удалось. Тех посланников, что были до меня, закопали в песок живыми, перед тем изломав им кости. Меня ждала та же судьба, если бы я вернулся с неудачей — но я вернулся с женой для наместника.

— Её отец, я помню, вскоре отправился к Великому Гончару, — подал голос Йова. — Слишком быстро, и так удобно, чтобы присоединить земли.

— Ты винишь меня? — с гневом, который и не думал скрывать, ответил Бахари. — Ты винишь меня? На то была воля Великого Гончара!

К своему удивлению, я увидел слёзы на его лице — быстрые слёзы, которых он не сумел сдержать. Он сам удивился и испугался, и, отвернувшись, умолк. Йова ничего не успел разглядеть.

Бахари молчал до предвечерней поры, когда мы остановились. Телеги выстроили полукругом, и загорелись костры, и шатры начали вырастать рядом с ними. Эта остановка обещала быть долгой. Припасы, которыми так щедро делился с нами городской глава в Ньяне, кончились, и теперь две телеги отправились к ближайшему поселению. С кочевниками уехали люди Бахари, но если он и думал передать с ними какую-то весть, то ему не дали.