Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 83)
— Я не крал! — севшим голосом воскликнул Поно и огляделся, встречая в каждом взгляде лишь настороженность или интерес: что сделают с ним? Прежде руку рубили там же, где поймали. Теперь водили на суд к городскому главе, если только в Марадже не свой закон.
— Не крал! Я гадальщик, в сумке у меня кости. Мой друг — музыкант, это его бусы. Он в доме быков и телег, он подтвердит!
— Если ты честен, бояться нечего, — сказал ему страж. — Идём, вас рассудят.
Сумку он забрал, и, крепко взяв Поно повыше локтя, повёл. Тот, кто обвинил его, шёл следом.
— Он видел эти бусы у моего друга, — сказал Поно, выворачивая шею. — Он всё лжёт! Отправь кого-то за моим другом…
Страж встряхнул его.
— Молчи! Будешь говорить, когда спросят.
Поно пришёл в отчаяние. Он знал уже, как судят, и знал, как спрашивают — и как выслушивают. Зачем только он взял с собою всю сумку, а не одни бусы из тех, что попроще!
Вели его какими-то закоулками, где в зловонных лужах лежал всякий сор: и очистки, и черепки, и рыбьи кости, — и дурно пахло нечистотами и гарью, и палёным рогом — видно, неподалёку работал ремесленник. Здесь было так тесно, что страж порою толкал его вперёд, не отпуская руки. Двоим было не пройти.
Поно успел подумать, что это, должно быть, короткий путь к дому городского главы — и его втолкнули в дом, где уж точно не мог жить городской глава. Ковёр, завешивающий вход, пропах дымом и запахами варева, пропитался жиром. Пока Поно утирал лицо ладонью, страж отпер дверь во внутреннюю комнату, тёмную, без окна.
— Посиди, — велел он.
Поно и дом разглядеть не успел — так, какие-то бочки да корзины, да вроде кто-то дремал в углу. Грубая рука упёрлась в спину, вынуждая шагнуть во тьму, и дверь захлопнулась, и взвизгнул засов.
— Не похоже на суд, — сказал человек за дверью.
— Отчего же? Только лампу разожгу… Городскому главе нынче не до судов. Ждали самого Светлоликого да кочевников с их богами, вестник прибыл. Время прибыть и гостям, а их всё нет. Пока это дело не прояснится, судов не будет, и мы окажем тебе услугу, что рассудим сами. Ну, идём.
Засов опять заскрежетал. Поно отступил на шаг, ещё на один. Вошли трое — третий, видно, тот, что спал в углу. Он зевал, удерживая лампу.
— Ну? — спросил страж. — Говори, что за бусы тут лежат!
— Жёлтые, — сказал Поно. — Нет, рыжие, рыжий камень! И ещё серые — то ли камень, то ли крашеная глина. И… и длинные…
Волнуясь, он показал на себе. Он и не разглядывал эти бусы, не запоминал, не до того было!
— Это всё?
Не дождавшись ответа, страж поглядел на чужака.
— А ты что скажешь?
— Две коротких нити с рыжим камнем, одна длинная с чёрным, — ответил тот. — Ещё ожерелье — дерево и глина, крашенные в синий и белый. Бусы из бычьего рога, три нити. Серебряный плоский браслет, и такие же кольца. Подвески серебряные: бык и пчела…
— Довольно, — остановил его страж.
Он шарил в сумке рукой, перебирая бусы. И пальцы его, и глаза всё не хотели от них отрываться.
— Похоже, сумка и впрямь твоя. Что же, как будет суд, я замолвлю за тебя слово.
— Ты говорил, рассудишь теперь, — твёрдо, но осторожно сказал чужак и бросил косой взгляд на человека с лампой.
— Это не так просто, — ответил страж и встряхнул сумку. — Есть закон, порядок…
— А если я отблагодарю тебя за то, что ты возьмёшь на себя этот труд?
— Ведь ты понимаешь, если кто скажет, что я взялся судить…
— Кто же скажет? Я не нашёл здесь того, что искал, и скоро поеду дальше. Я не болтлив!
— Там поговорим, — сказал страж, кивая на дверь.
Трое вышли, оставив Поно задыхаться в темноте. Его душил не страх — гнев. Так глупо попался!
Что-то заскребло по стене, стукнуло негромко. Вздрогнув, Поно обернулся и, моргая, попытался разглядеть хоть что-то, но всё стихло.
— Да обратит на вас Великий Гончар свой ласковый взгляд, — сказал человек за дверью. Видно, договорились, и теперь он уходил.
— Пойду и я, — сказал страж чуть погодя. — Если не вернусь к часу, как разгорится ночная лампа, сам дай знать караванщику, понял? Завтра они идут к берегу Соли. Не хочу кормить его до другого каравана, пусть сразу и берут… Что? Молодой, да крепкий. Проси ту же цену, что и за прошлых. Упрутся, так и быть, уступи серебро, одну… Будет хороший работник.
— Эй, вы! — закричал Поно и ударил по двери. — Что задумали?
С той стороны ударили тоже.
— А ну, умолкни! Или тебе больше понравится, если за воровство отнимут руку?
— Сами воры! — воскликнул Поно. — Сами вы воры, злодеи, лжецы! Я не крал! Я всем расскажу, кто только услышит, каков закон в Марадже!..
По ту сторону двери рассмеялись.
— С берега Соли не возвращаются, а там никому нет дела, каковы законы в Марадже. Когда Великий Гончар встанет, чтобы убрать ночную лампу, ты уже будешь идти с караваном, без языка, как другие до тебя. Ну, покричи напоследок, пока можешь! Здесь нет тех, кого тронут эти крики.
Поно, кривя губы, прижался к стене. Не хватало ещё заплакать… Ведь чуял же, чуял: те двое — дурные люди! Ведь мог поберечься, мог не ходить один, мог не брать с собою столько… Да они, видно, следили, у кого сумка. Оставил бы Фаруху, досталось бы тому…
Поно всё-таки шмыгнул носом, но тут же и взялся обшаривать пол. Хоть что-то найти — палку, камень. Всё лучше, чем с пустыми руками.
Он водил ладонями и добрался уже до стены напротив, но ничего не нашёл. Тут что-то заскребло опять, послышался негромкий удар, ещё и ещё, и в глине засветилась дырочка. Но свет почти сразу и померк.
— Слышишь? — раздался шёпот Фаруха. — Ответь!
Поно вскочил на ноги.
— Слышу! — радостно зашептал он в ответ. — Как ты меня нашёл?
— Проследил… Здесь окно, оно замазано землёй и глиной. Я расчищу, но будет шум. Подожди.
Он исчез. Поно приник к дыре, но Фарух ушёл совсем. Виднелась только глухая стена дома напротив да край выцветшей серой крыши. Поно взялся скрести глину ногтями, ударил кулаком, но толку не вышло.
— Что такое? — пробормотал человек за дверью, и там что-то загремело, послышались быстрые шаги.
— Отойди! — прошептал вернувшийся Фарух.
Он бил чем-то твёрдым — должно быть, приложив палку, стучал по ней камнем, — а Поно ждал, отступив на шаг, ждал с колотящимся сердцем и досадовал, что наместник так слаб, что ему, наверное, не достанет силы…
Кусок глины упал на пол, разбившись. Открылась часть окна с толстым деревянным прутом поперёк. Теперь уж и Поно взялся за дело, дёргая и раскачивая прут.
Что-то трещало рядом, и пахло дымом. Фарух тянул прут, упираясь в стену ногой, потом толкал — и уже Поно тянул его к себе. Щель с одной стороны была узка, и оба обдирали пальцы.
Скоро глиняная стена не выдержала, начала осыпаться, прут выскочил, и места хватило, чтобы пролезть. Поно кое-как протиснул плечи — окно высоко, неудобно! — и Фарух помог, вытащил его, только не удержал, и Поно упал на землю, выставив руки, но тут же и поднялся торопливо.
Он оглянулся. По крыше, потрескивая, бродил огонь, и с той стороны улицы кто-то кричал:
— Воды! Воды!
Двое встретились взглядами и, не говоря лишних слов, бросились прочь.
Поно хромал — ободрал ноги, пока лез, и ушиб колени, но боль казалась малой платой за свободу.
— Ты что, дом поджёг? — выдохнул он, морщась — болели и рёбра, — и опять обернулся поглядеть на чёрный дым над грязным переулком.
— Только ковёр, — ответил Фарух, тоже оглянувшись. — Должно быть, огонь перебросился. Я научился его разжигать, а ты не верил, что научусь!
Они остановились на мгновение, чтобы понять, какой выбрать путь.
— Туда!
— Нет, туда!
— Тот, кто меня схватил… Не наткнуться бы… Недавно ушёл… Там большая улица, люди — туда!