Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 82)

— Да что-то не слыхал, — ответил Поно.

— Как же? Дом забав сгорел. Ох и бойня там была… На совести этого музыканта много жизней. Так что, не знаете вы о нём?

Человек спрашивал, а сам всё смотрел в сторону, отводил взгляд. Вроде и шёл, обернувшись к Поно, а глаза его всё плыли, плыли, даже цвета не разглядеть.

— Говорят, один музыкант явился в Дом Песка и Золота, и живым его больше никто не видел, — осторожно сказал Поно. — Оттого и мы ушли из Фаникии. Там теперь не любят музыкантов.

— Это и мы слышали. Говорят даже, будто его убили, да вот что странно: один из тех, кто выносил тело, мёртв, другой брошен в колодец, а тело пропало из могилы. Опасный человек этот музыкант — да и не музыкант он вовсе, притворяется, — и если вы что о нём знаете, лучше бы того не таить.

Тут он посмотрел в упор. Глаза у него оказались прозрачные, как вода, почти бесцветные и без ресниц, и взгляд мёртвый, неподвижный. Сразу стало ясно, что бояться нужно не здоровяка, а этого человека, с виду совсем не крепкого, сутулящего плечи.

Поно выдержал чужой взгляд, равнодушно пожал плечами.

— Нам-то что. Мало ли в мире злых людей, не следить же за каждым!

— Верно, верно, мальчик мой, злых людей ой как много. Так вы бы прятали ценное, что же носите напоказ?

Взгляд его опять прошёлся по бусам, прилип, будто подсчитывал каждый камень и каждую нить. Фарух даже прикрылся рукой.

— Кто осмелится тронуть музыканта? — спросил он.

— Оборванцы-то эти шепчутся, — кивнул человек на хижины, где уже поднимался дымок костра. — Что же вы такие неосторожные, а? Заехали кто знает куда, тут бы и сгинули. Хорошо ещё, мы приехали.

Тут они дошли, и разговоры прекратились.

Над огнём побулькивал котелок, и люди сидели на грязных истрёпанных циновках. Тут же ползали и дети. Все обернулись — лица, худые, большеглазые, казались одинаковыми, — все улыбнулись несмело.

Мокрая сеть, привязанная к двум палкам, растянута была в стороне, и в тростниковой корзине била хвостами рыба. Рядом сидел пакари. Он то вытягивался столбом, разводя лапы в стороны, то приседал, прижимая уши, и всё хотел тронуть рыбу, но не осмеливался. Тут же сидело дитя, рождённое не раньше прошлого сезона ветров, всей одежды — два лоскута на тряпичном поясе. Каждый раз, как пакари пугался, дитя смеялось заливисто и, привставая, хлопало рыбу по хвосту.

— Спрячь, спрячь бусы, — зашептал человек, и Фарух укрылся краем накидки и уже, видно было, хотел зайти в хижину, но потом передумал.

Люди потеснились. Фарух посмотрел на тонкую циновку с разлохмаченным краем, на оборванного соседа, но не подал виду, что недоволен, и сел. Поно опустился рядом, поджав ноги.

Люди смотрели, ждали песню и боялись просить. И Поно боялся, что попросят, и досадовал на себя, что выучил Фаруха только одной песне про бедняка. Дома-то они, бывало, со смехом пели её с соседями, но тут люди были слишком уж бедны и, пожалуй, смеха не выйдет, да где же Светлоликому это понять!

— Спой, — робко сказал один из мальчиков, повинуясь взгляду отца. Люди не осмелились просить сами, но решили, детям не откажут.

— У меня ещё нет камбы, — сказал Фарух, — и нет барабана. Ни вайаты, ни бубна — ничего нет. Я спою так.

Он вдохнул поглубже, и Поно забыл, как дышать.

Фарух затянул песню о первом, который лежит у разлива реки, и дети подошли к нему ближе. Двое — в том возрасте, когда уже могут ходить, но ещё не знают о стыде и уважении — забрались ему на колени, и он обнял их, так расставив руки, будто боялся коснуться, и сделал лицо, будто не знал, куда деваться. В другой раз Поно бы посмеялся.

Фарух пел, и люди, улыбаясь, качали головами, и двое чужаков тоже слушали, стоя в стороне. Пакари завертелся, ловя свой хвост, а потом, привстав, поклонился раз и другой.

Песня кончилась, а дети не спешили уходить с колен. Один взялся стирать краску со щеки музыканта, другой попробовал бусы на зуб.

— Как их зовут? — полюбопытствовал Фарух.

— Да ещё никак, — ответил один из мужчин. — Ведь нужно добраться до города, приготовить дары для храмовника… А, потом, успеется.

Фарух взглянул на Поно, будто спрашивая, не подшучивают ли над ним, и понял, что всё взаправду.

— Но ведь так нельзя! — сказал он, переводя растерянный взгляд на детей. — Это неправильно. Кто живёт без имени?

— Да уж как-то… — пожал плечами рыбак. — Ещё, может, река разольётся. Дожди, бывает, хвори несут, а после придёт холодная пора. Кто знает, как оно там. Дары-то отдашь, а надолго ли им понадобятся имена? Успеется, успеется…

Женщина — видно, мать — потёрла землю пяткой, чтобы растоптать дурные мысли, но не посмела сказать ни слова, только взяла детей и прижала к себе. Растревоженная, обняла их так крепко, что они, испугавшись, захныкали.

Старик дал каждому по глиняной миске варева, зачерпнув из котла, и Фарух тоже принял из узловатых подрагивающих рук надщербленную миску.

— Что это? — шёпотом спросил он у Поно.

— Суп из рыбьих потрохов, — так же тихо ответил тот. — Ешь, не обижай их!

Пускай и без соли, суп был хорош, как бывает хороша всякая еда, приготовленная из свежего и ещё горячая, особенно на пустой живот. Даже Фарух съел всё до дна, хотя порой, жуя, задумчиво морщился. Он вернул миску и поблагодарил. Настала пора уезжать.

Фарух, выбрав, снял с себя бусы из рыжего камня и дал старику.

— На что это нам? — спросил тот, держа дар в вытянутой руке и глядя на Светлоликого. Бусы и не рассмотрел.

— Это ценный камень, — пояснил Фарух. — Сможешь обменять его на еду для всех. Останется и на дары храмовникам.

Старик рассмеялся.

— Где же мы тут обменяем? Город далеко, а у нас и быка нет. Да и кто нам поверит, что не украли? Нет, нет, не гневись, а только не можем взять. Ты подарил нам песню, этого довольно.

Наместник глядел растерянно и сердито. Старик вернул ему бусы.

— Да будет Великий Гончар к тебе добр, — сказал он, склонив седую голову. — Мы взяли бы муку или бобы, а этот дар не по нам. Возьми, возьми, не обижайся.

Те двое, что искали музыканта, смотрели, и Поно не нравились их взгляды. Таких спутников ему не хотелось. Но Великий Гончар помог и послал торговцев — целый обоз, что тянулся мимо. Видно, они направлялись через Мараджу к берегу Соли.

Распрощавшись с добрыми людьми, Поно погнал быка за обозом, и двое на рыжих быках поехали следом.

— Не нравятся они мне, — тихо, чтобы слышал только Фарух, сказал Поно. — Пожалуй, и правда спрячь бусы, сложи в сумку.

Светлоликий послушал. Но эти двое не подъезжали близко и не заводили разговоров, на дороге держались в стороне. Может, Поно и зря подумал дурное.

Он был теперь сыт и доволен и, припомнив разговор на берегу, захотел подбодрить Фаруха. Тот открыл ему, чего боится — разве не может и Поно поступить так же? Если подумать, для подобных признаний надобна смелость.

— А мы вот говорили о страхах, — со смехом сказал он. — Знаешь, чего я боюсь? Темноты!

— Что болтаешь невпопад? — с досадой откликнулся наместник. — Не мешай! Я думаю о важном.

— А, о важном! — сказал Поно. — Что же, конечно, думай!

Он затаил обиду.

Он решил не говорить с Фарухом, но тот и сам молчал, а обоз ехал неспешно, и Мараджа всё не показывалась.

— Что, всё думаешь? — небрежно спросил Поно, когда по сторонам дороги потянулись поля.

— Думаю! Не мешай. У меня под рукой нет карты, и я представлял в голове, а ты сбил меня…

Поно обиделся ещё сильнее.

Завидев впереди рыжие стены, он погнал быка, а там, спрыгнув, взял сумку.

— Я на рынок, — сказал он, — а ты поезжай к дому быков и телег, там и встретимся. Расспроси, прибыли ли кочевники, а я спрошу на рынке.

Отыскав рынок, Поно тут же пожалел, что пошёл один. Серебра и меди не осталось, нужно было продавать бусы, и он взялся искать лавку, да подумал с тоской: обвинят ведь, украл. Вот музыканта бы в таком никто не стал винить…

— Вор! Держи вора! — разнёсся крик, и Поно в страхе хлопнул рукой по сумке, прижал к себе и вздохнул с облегчением: нет, обокрали не его.

Он обернулся, высматривая, куда побежал вор, и увидел стража. Тот шёл прямо к нему.

— Вот он, вор! — показавшись из-за плеча стража, сказал человек. — Он украл у нас бусы и ожерелья. В доказательство, добрые люди, я могу рассказать обо всём, что лежит у него в сумке.

Это был тот самый чужак, похожий на морехода, и он указывал на Поно.

Глава 24. Спасение

Шумный рынок притих.

Умолкли женщины с корзинами на головах, и мужчины бросили торговаться. Продавцы уличной еды перестали нахваливать свой товар, и торговец зеленью застыл с плодом в вытянутой руке. Любопытные дети обернулись, не прекращая жевать сладкие бобовые стручки.

Старик, наливающий масло, не заметил, что кувшин переполнился. Так и глядел, подслеповато щурясь, а масло уже текло на стол, и жёлтый голый пёс торопливо его лизал, вздрагивая, когда думал, что его хотят ударить, и всё-таки не отходил. Но и продавцу, и покупателю не было дела. Все глядели на вора.