Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 81)
— Как зовётся ваше поселение?
— Да никак, — растерянно ответил человек, уступивший свой дом. — Что толку называть? Река разольётся, смоет, найдём другое место…
— Чем же вы живёте? Я не видел полей.
— Рыболовы мы…
— А, прячетесь тут, чтобы не платить податей!
Тут Поно не вытерпел и вонзил локоть наместнику в бок — тот охнул, согнувшись.
— Уж простите нас, добрые люди! Друг мой любит шутить, да не умеет. Зато, как выспится, он вам споёт…
И затолкал Фаруха в хижину, а там крепко взял за плечо.
— Я говорю: слушай, — прошипел он. — Ты не слушал, и вошёл в чужой дом, и хозяину пришлось его оставить — стыдно! Тебе отдали всё, а ты посмеялся, показал, что недоволен — стыдно вдвойне!
Они стояли друг против друга, упираясь ладонями в колени, потому что выпрямиться здесь бы не вышло.
— Ты мне говоришь про стыд? Они лгут! Какие же это дома?
— А что ж это? Вот постель, вот печь…
— Разве это печь? У меня во дворе печи, как весь этот дом, а это глиняная бочка…
— Зато её легко перенести, если вода разольётся!
— Да кто станет жить там, где вода разливается? Люди в моих землях живут хорошо! Города велики и красивы, и поля родят щедро, а это, а это насмешка! Что это?
— А вот таков ты наместник! Сам говорил, не выходил со двора, а туда же — знает, как живут люди! Вот так и живут. Что, ты о таком не читал?
Фарух замолчал и осмотрелся опять, в этот раз подмечая больше: глиняную миску в углу, и золу в печи, и то, что постель под ладонью тепла.
— Неужели так и живут? — спросил он глухо и опустился на циновку. — Разве так можно жить? Да они, может, от чего-то прячутся? Может, нарочно так живут, чтобы в другой жизни Великий Гончар дал им достаток?
Поно ему не ответил, да ответа и не требовалось. Он отыскал в сумке стручки бобов, купленные в Ньяне на шумном рынке — хитрый торговец заговорил зубы, заболтал, да и подсунул на сдачу обкусанные ногти, половинки. Пока держал в руке, будто целые. Поно уж потом заметил обман, да поздно.
Уж как он себя корил: ведь всегда проверял, даже дома, где его знали и сам он знал каждого торговца, а тут устал, да ещё рядом печь, как нарочно, и чад выедал глаза, и от прилавка тут же оттеснили, вот и не посмотрел, что дали. А Фарух и не понял, в чём беда, сказал бросить, да и всё. Будто в сумке у них медь и серебро заводятся сами собою, как блохи в тряпье бедняка!
Теперь Поно вспомнил о своей неудаче и помрачнел. Бобы он дал пакари: осталось на одного, и зверю не объяснишь, что надо терпеть. Пойдёт ещё побираться, и его, конечно, накормят, да только лишней еды тут ни у кого нет.
— Храмовники говорят, когда настанет час, Великий Гончар поменяет местами голодных и сытых, — сказал Фарух, заламывая пальцы. — Я всё боялся… Думал, в другой жизни стану работником, таким, как те, что в моём доме. Думал, придётся трудиться, и голодать, если за работой некогда будет поесть. Носить простые одежды, серые, грубые, и клониться перед каждым, и сносить удары, если хозяин не в духе. Но это…
Он повёл рукой и спросил недоверчиво:
— Разве так бывает? Разве бывает? У моих работников есть постели, и комнаты их просторны, и одежды чисты. Едят с моего стола… Отчего эти люди не пойдут в город и ни к кому не наймутся в работники? Должно быть, они просто ленивы!
— Ха! Ещё бы в твоём доме не жилось привольно. Да только ты не видал дальше своего двора! Мы растили скарп, и я трудился, сколько себя помню, а хватало только на еду и на целителя для мамы, а как она не смогла работать, то и целителя звали в долг…
— Раз так, бросил бы поле, пошёл бы в работники!
— Да что тебе втолкуешь? Ума не больше, чем можно купить на медный ноготь! Говорю же, работников не кормят, а поселят хорошо если со свиньями, и о прочем они заботятся сами. Если ремесленник, так плату дадут товаром, и ищи, где его сменять на еду. Вот так! Эх ты, отец земель…
Фарух задумался, кусая губы. Поно уже лёг, уже погружался в дрёму, а тот всё сидел, уронив лицо в колени. Опять не спит, а днём начнёт жаловаться, что слипаются глаза…
Его разбудил тихий звук. Поно не сразу вспомнил, где он, сел с колотящимся сердцем. Костёр снаружи прогорел — черно, ничего не видать, — и Фарух стонет, будто дети Чёрной Кифо поедают его изнутри.
— Что ты? — холодея, спросил Поно, толкнул его ногой и тут же её отдёрнул. — А ну, говори, что такое!
Наместник не ответил, но притих. Ну, ясно: никто его не ел.
— А, боишься темноты, — догадался Поно. — Ха!..
— Я боюсь не темноты, — откликнулся Фарух сердито и, видно, повернулся, голос зазвучал громче. — Каждую ночь — слышишь ты, каждую ночь! — мне снится, как я умираю. Я не могу спать, не могу, я боюсь умереть во сне!
— Вот ещё глупости! Однажды ты вправду едва не умер, но то было не во сне. Тогда я спас тебя… На твоём месте я боялся бы не снов.
— Вот и был бы на моём месте! Я не могу, не могу больше. Каждую ночь он лепит меня заново, сминает — а потом я рождаюсь нищим! Я не знаю, что хуже — эта боль, от которой нельзя дышать, или жизнь бедняка. Я видел сейчас, что живу у реки, а она разливается и уносит мой дом, уносит меня…
— Так ты же и есть нищий. Подумай сам: всё твоё имущество на тебе. И дома у тебя нет, эта хижина чужая, и придётся уйти. Ты не владеешь ремеслом, и каков из тебя музыкант, я не знаю. Кончатся медь и серебро, и у нас не станет еды. Вот отчего я сердился, когда на рынке…
— Ты не умеешь утешать, — с досадой прервал его Фарух. — Что же, смейся!
Поно зевнул, потянулся и встал, согнувшись под низкой крышей.
— Пойдём, что ли, пройдёмся по берегу, — сказал он. — Если дурной сон, так разогнать его нужно.
В этот предрассветный час было так темно и сыро, что и бедная хижина, согретая только дыханием, казалась желанной. Пакари остался спать, перейдя на тёплое место. Спали люди, и даже река притихла, будто уснула тоже.
Двое брели и ёжились, поднимая плечи. Густые жёсткие травы пружинили под ногой, иссохшие стебли кололись, под ноги лезли камни. Фарух, не привыкший к таким дорогам, хромал и шипел.
Не говоря друг другу ни слова, они сели на невысоком берегу и принялись швырять камешки в воду. Небо у края светлело медленно и неохотно, и из всех красок для этого дня у Великого Гончара нашлась только серая.
— Я боюсь за сестру, — сказал Поно. — Мы след потеряли.
— Найдём. Я боюсь, Бахари отыщет источник раньше, чем я до него доберусь.
— Так что же, он станет каменным, если выпьет? Таким, что и не убить?
— Знать бы…
Поно размахнулся, и камень его долетел почти до середины реки, где к узкой земляной полосе прибились ветви и иной плавучий сор. Всё было видно будто сквозь серую пелену.
— Мне нравится здесь, — задумчиво сказал Фарух. — Такой простор! Прежде я не бывал в подобных местах. Я чувствую, что так мал, и беды мои так малы. Мне даже кажется, что я вечен — всегда жил, и всегда буду…
Поно захотел тоже сказать что-нибудь большое, огляделся в поисках слов и заметил, что от хижин к ним идут двое. Одеты хорошо, не в лохмотья, и не босы — в сандалиях, а один будто чужак из других земель. Хоть волосы и темны, лицом похож на морехода, каких Поно навидался дома.
Он поднялся, и Фарух следом за ним тоже встал.
— Да обратит на вас Великий Гончар свой ласковый взгляд! — крикнул человек издалека. — Кто из вас музыкант?
Фарух посмотрел на Поно, а потом ответил несмело:
— Я.
И добавил твёрже:
— Ну, я. Чего хотели?
Один из пришедших, видно, был кулачным бойцом — широкоплечий, с бычьей шеей. От прежних поражений ему остался сплюснутый нос, будто вколоченный в лицо, разбитая бровь и шрамы повсюду, даже под короткими жёсткими волосами над низким лбом. Он зарабатывал этим делом на жизнь и теперь, о том говорили сбитые костяшки пальцев — а кроме этого, ни одного свежего следа, и завидовать его противникам не хотелось.
Огромная рука схватила Фаруха за подбородок, загрубевший палец потёр щёку, где осталась ещё белая краска. Наместник отступил, сверкнув глазами.
— Что ты себе позволяешь? — воскликнул он.
— Это не он, Канга, — сказал второй человек. — Больно молод, и того я знаю в лицо.
Голос его был как масло: слова, казалось, скользили. Он обращался к спутнику, а смотрел на ожерелья и бусы, ощупывал взглядом.
— Не знаю уж, кого вы искали, — нахмурившись, сказал Поно, — только нам пора.
Он мотнул головой, приглашая Фаруха идти, но эти двое увязались за ними.
— Музыканта мы ищем, — сказал тот, что похож на морехода, хоть его и не спрашивали. — Шли за ним от Таоны до Фаникии, а там он пропал без следа, только слухи разные ползут. Мы поехали в Ньяну, а там нам сказали: был музыкант, и как раз из Фаникии, да направился в Мараджу. Так это, значит, про вас говорили. Надо же, чтобы в одно время этим путём ехали два музыканта! А вы не слыхали о том, другом?
— От Таоны? — спросил Поно. — А зачем вы ищете того музыканта?
— Видишь ли, мальчик мой, он дурной человек. Обидел женщину и хотел её убить, а когда не вышло, сбежал. Да, знаешь, не простую женщину, а жену нашего вождя. В Таоне мы почти взяли его за хвост, а он убил городского главу и свалил на кочевников, поднял шум и сбежал. Неужто сюда ещё слухи не дошли?