Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 73)

Сведя брови и закусив губы, Нуру дёрнула мою руку, подтолкнула — сдвинула лишь едва, но и того хватило, чтобы я застонал от боли.

— Давай же! — зло повторила она. — Ты слаб и труслив, слаб не телом, а сердцем. Сделай хоть что-то! Правду сказали: ты мягок внутри, только прячешься в твёрдую кожу. Если уж принёс клятву, так найди и смелость её сдержать!

Нуру придвинулась ближе. Теперь я мог сомкнуть пальцы на её шее. Мне бы хватило сил. Но я только утёр одинокую слезу, что бежала по её щеке. Нуру и не заметила. Дрожа, она шептала горячо:

— Ты всё у меня отнял. Я просила, но ты никогда не поступал, как я прошу. Если бы ты послушал, моя мать осталась бы жива, и брат не пошёл бы против брата! Я потеряла дом, навсегда потеряла — но разве тебе понять, каково это? У тебя никогда не было дома. Я хотела увидеть чужие берега, но одно дело — уйти самой, зная, что всегда можно вернуться, и другое — вот так… Я помню там каждый камень, каждую трещину в заборе, и мне никогда не вернуться, никогда! Я всё потеряла!..

Обида холодной рукой сжала мне сердце. Глупое дитя, разве не понимала она, что я утратил больше? Мой дом был повсюду; но вот я проснулся, а дома нет. Нет больше рек и мостов над ними, нет поселений и рощ, ушли братья и сёстры, даже память людская ушла. Земля эта стала чужой, и синий город исчез, не дождавшись нас. У Нуру есть дом, где её не хотят видеть. У меня нет и такого.

— Ты слышишь? — спросила Нуру. — Ты жил долго, но мудрости в тебе не больше, чем можно купить на медный ноготь. В трудный час ты оставлял меня, а я тебя не оставила. Ради всего, что было, хоть теперь поступи верно!

Она умолкла, тяжело дыша. Я отвёл взгляд и отнял руку.

— Трус! — воскликнула она. — Ты жалок. Ты бежишь, всегда бежишь, трус, трус!..

Она хлестнула меня по щеке раз, другой и третий. Я смотрел в её лицо, залитое слезами, и не чувствовал гнева, хоть слова и ранили меня.

Кто-то вошёл: двое кочевников. Нуру подхватили под руки и повели прочь. Она не противилась, только выкрикнула напоследок:

— Подумай! Время ещё есть…

Я не хотел думать.

Смерть легка для младших детей — должно быть, оттого, что они с рождения привыкают к мыслям о ней. Им не избежать её, так не всё ли равно, раньше или позже? Нуру уже молила о смерти однажды, в мёртвой Наккиве, и я едва не послушал, но всё же сдержался. Из жалости я не стал отнимать то малое, что ей дано. Собственной болью и кровью я оплатил этот дар, может, и собственной жизнью, — но она его не ценила.

Нет, я не хотел думать — оттого что я, приставленный заботиться о младших детях, уже думал о том, чтобы взять её жизнь и спасти свою. Разве это не верно, не справедливо? Разве Нуру не права?

Вот, она молит сама; жизнь ей не мила. Великий Гончар всё равно слепит её заново. Она и не вспомнит, что однажды мы были друзьями.

Друзьями! Будто теперь мы друзья, будто мы ими были! Слишком разные мы, и дружбу понимаем по-разному. Нуру хотела показывать меня толпе за медь и серебро, и лишь потому шла за мной. Разве спросила она хоть однажды, чего я хочу, о чём тревожусь? А если бы я рассказал, поняла бы она?..

Это не дружба, и невозможна дружба между нами. Нас ничего не роднит. В своём одиночестве я привязался к ней — я ошибся. Несхожи наши радости и беды. Только братья и сёстры могли быть мне друзьями, а больше никто. Братья и сёстры ушли; я одинок навеки.

Погрузившись в тяжкие раздумья, я заметил не сразу, что двор затих. Ложные боги вышли к людям, и теперь слышались только их голоса. Все отступили; больной старик опустился на колени, и двое возложили руки ему на голову.

— Скоро ты будешь исцелён! — сказал юноша. — Вот наше слово.

— Чудо… — пронеслось над толпой, а ведь ничего не изменилось. Младшие дети всегда видели чудо там, где им хотелось.

— О радость, о утешение, — бормотал старик с улыбкой, утирая слезящиеся глаза. — Да будут ваши дни бесконечны на счастье всем людям…

Они обманули его. Но, может быть, последние дни легки, если они скрашены надеждой. Если бы и я мог обмануться, если бы только мог познать надежду и покой!

Двое отвели руки, и старик, пошатнувшись, неловко привстал. Он едва мог распрямить больные колени, но люди тут же поспешили на помощь. Его подхватили и увели так заботливо, с такой готовностью, будто, касаясь его, сами получали благословение.

— Вы солгали, но я понимаю, что эта ложь рождена страхом, — сказал юноша. — Мы простим вам и ложь, и страх. Однако помните: кочевники — избранный народ. Отриньте же страх, усмирите гнев, забудьте давнюю вражду! Кто почитает нас, должен чтить и народ, служивший нам с начала времён. Склонитесь!

Люди один за другим преклонили колени.

Как быстро они поверили лжи! Поверили, не усомнившись — и может быть, легковерные не достойны спасения? Как уберечь глупцов, что сами идут к обрыву и ещё разгневаются на того, кто посмеет открыть им глаза?

Я опустил веки. Я не хотел видеть.

Мыслями я ушёл к братьям и сёстрам. Если бы могли мы поговорить, что они сказали бы мне? Что мне делать?

Они смотрели из тьмы, улыбались и молчали. Однажды я уже решил сам, не прося совета, и вот чем кончилось. Мне предстояло и дальше решать самому.

Голос, негромкий, как змеиное шипение, раздался рядом, обрывая мои раздумья.

— Ты! Что она сказала?

Брат и сестра, Хасира и Уту, явились ко мне. Двор за их спинами опустел, люди разошлись. Туман опускался, обволакивая серую крышу дома напротив.

— Я… я не понял! — воскликнул целитель. — Я ничего не понял…

Он стоял на коленях, отгородившись руками, и мелко дрожал.

— Ты, брат мой, не уследил… — гневно начала Хасира.

— Я? Не ты ли должна была с ней остаться?

— Здесь не место для споров. Пусть этот человек расскажет нам, что слышал!

— Ты права, — согласился Уту.

Опустившись на колено, он взял целителя за подбородок и заставил смотреть в глаза.

— Говори, — прошептал он. — Понял или нет, но ты услышал её слова. Передай их нам.

— Она… — сказал целитель, задыхаясь и указывая на меня, — она сказала, он знает, как вернуть себе силы. Просила его, чтобы сделал это. Это всё! Всё!

— Хорошо, — сказал Уту, отстраняясь, и сделал движение головой. — Пошёл прочь!

Целитель, подхватив ведро, пополз. Ведро громыхнуло, он выронил его, и, едва распрямившись, выбежал за дверь. Хасира медленно затворила её.

— Это дитя своевольно, — сказала она. — У неё столько сил… Может быть, сделать её слабее?

— Не смей! — возразил её брат, поднимаясь. — Ты выпьешь её досуха, как того стража — а ведь я просил тебя никого не трогать!

— Я говорила, это не я, — покачала головой Хасира, обвивая руками его талию. — Ты. Ты позабавишься с ней, пусть станет бледной и слабой, а я посмотрю. Я помогу её удерживать…

— Ты лжива, — сказал он, кладя ладони ей на щёки. — Ты не сможешь просто смотреть. Но мне нравится то, что ты предложила.

— Ты будешь играть без меня? Ты обещал, о брат мой, обещал позаботиться обо мне и медлишь. Я горю изнутри! Этой ночью я пойду в город.

— Нет, ты не пойдёшь. Мы уезжаем.

— Ты обещал!

— Терпи. Ещё немного, — ласково сказал он, гладя её по щекам. — Ещё немного, и всё, чего мы только хотели, сбудется.

Они стояли, соприкоснувшись лбами, и Уту спросил, не глядя на меня:

— Как долго ещё идти, Сафир? Далеко ли твой город?

— Ты знаешь моё имя, — хрипло прошептал я. — Откуда?.. Много ли в этих землях осталось тебе подобных? Однажды я проклял ваш народ…

— О, мы знаем, — с улыбкой ответил он, обернувшись ко мне. — Знаем, и тем слаще, что именно ты подаришь нам вечную жизнь. Лаана, ведь так звали ту, которую ты предал?

Даже теперь, хотя прошло столько времён, сердце моё застыло от звука этого имени — имени, которое я и наедине с собою, в собственных мыслях не называл.

— Нет, это она предала меня, — сказал я, и в голосе моём прозвучало больше обиды, чем я бы хотел показать. Больше, чем, я думал, во мне осталось. Даже теперь, спустя столько времён.

Он улыбнулся шире, показывая зубы, острые, как у зверя, и провёл по ним языком.

— Видишь? — спросил он. — У неё были только клыки. Мы другие. Мы сильнее. Ты думаешь, что проклял нас, но просчитался.

Подойдя ближе, Уту присел рядом со мной.

— Посмотри, Хасира, — сказал он. — Боль можно причинять по-разному. Нельзя трогать его тело, но сейчас я скажу ему правду. Я достану до его сердца и сделаю больнее, чем сделала ты.

Его сестра села по другую сторону и коснулась моей груди.

— Я буду слушать, — сказала она. — Пусть его сердце кричит. Начинай!

— Ты вспоминал о Лаане все эти годы? — спросил меня Уту. — Думал, она умерла? Думал, ты пережил её и никогда не увидишь?

Сердце моё дрогнуло, и дрогнула ладонь Хасиры на моей груди.