Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 75)

Путники, изгнанные в сырой и холодный вечер, жались к стене с другой стороны, укрываясь под выступом кровли, и пели негромко и печально. Я думал: не так ли уйду, под песни и глупый смех, уйду с горечью в сердце, с обидой на отца?

Время, отведённое мне, было долгим, и груз его порою казался мне непосильным. Но теперь, когда последние песчинки слетали во мрак, как хотел я их задержать!

— Убей меня, — послышался голос Нуру. — Я боюсь сама… Я стану тогда негодной глиной, Великий Гончар оставит её в стороне на целую вечность, пока не иссякнет вся прочая. Прошу, я… Я была счастлива, пусть недолго, а больше мне нечего ждать. Ты слышишь? Опозорю брата. Он ещё не знает…

Она стояла у борта телеги и глядела с мольбой. Она привиделась мне или пришла взаправду? Я не стал думать. Я протянул руку.

Так больно… Мне рано уходить! В этих землях ещё остаётся зло. Довольно я ждал, довольно надеялся, что время всё исправит. Видно, есть то, что можем исправить только мы сами — только мы, сколько бы ни прошло времён. Я должен сам…

Жить! Разве это не стоит жертвы, и разве этот путь не лучше других?

Не им должны поклоняться, а мне.

Я уже сомкнул пальцы на её шее. Один миг, одно короткое усилие… Я уже чувствовал, как возвращаются силы. Я увидел: вот я стою, а она лежит у моих ног; синие камни глаз потускнели.

Я увидел свою жизнь: вечное одиночество, одиночество в мире, где меня назовут убийцей богов — или мне убить и свидетелей, и невинных? Презрение. Страх. Нелюбовь.

Я видел, как брожу вдали от людского жилья, всеми отвергнутый. Страшные сказки сложат обо мне. Я буду бродить, вспоминая дитя, которое однажды назвало меня другом и ходило ко мне не ради меди и серебра. Дитя, чью жизнь я отнял.

Я унесу её тело, отдам земле, украшу могилу цветами. Это не сотрёт моей вины.

Однажды боль переполнит меня; однажды совершивший зло, я совершу его снова — и кто сумеет остановить меня?.. Нет, нет!

— Уходи! — прохрипел я, отталкивая Нуру — она отлетела, ударившись о глиняную стену. — Уйди отсюда, спасись! Я знаю, что делаю.

Нуру вскрикнула, испуганно глядя. Из последних сил я, возвысив голос, позвал:

— Сюда! Заберите её. Заберите и не подпускайте!

Люди тут же налетели; от них разило вином. Нуру уволокли прочь, грубо толкая, и я мог лишь надеяться, что её заперли надёжно. Меня трогать не стали, только приставили троих, чтобы следили. Я слышал, как они, тяжело дыша, сидят за моей спиной.

— Йова ушёл, — сказал потом один из них. — Выпьем ещё вина! Не пойму, отчего девку не дадут нам для забавы.

— Уту велел хранить ей жизнь. Ему виднее.

— А жизнь тут ещё при чём? Развлекла бы нас, не померла. Ей-то дело привычное…

Они принесли вина, смеялись, болтали и пили. Один за другим во дворе гасли костры, и становилось всё темнее и тише. В самый тёмный час пришёл дождь.

Мои стражи, перебравшись под навес, уснули у тележных колёс. Я слышал их храп; ему вторил рокот с небес. Великий Гончар лил воду. Мне казалось, он не сердится на меня.

Я сумел протянуть руку, и капли упали в неё. Я не мог видеть отца, не мог с ним говорить, но вот вода: он касался её миг тому назад. Вот его дыхание; вот, я слышу, как он ходит там, наверху — он трудится над каждой жизнью, пока не останется доволен, и не мне разрушать его труды. Мне нечего будет стыдиться, когда мы увидимся вновь. Нечего, вот только Нуру…

Лишь от одного я могу спасти это дитя: от себя, — и сделаю это. Больше не впущу в своё сердце сомнения. Но кто спасёт её от всего остального?..

Я думал о том всю ночь и не находил ответа.

Утром, сырым и тёмным, двор проснулся. Позёвывая, люди собирались в дорогу. Уже открыли ворота, выгоняли быков. Кто-то ходил, стучал в запертые двери, со смехом будил заспавшихся братьев. Кто-то ворчал, что трещит голова. За спиной у Йовы, пока он не видел, передавали мех с вином, и, хлебнув поспешно, смеялись, и давились, и кашляли, и толкали друг друга локтями. И вдруг веселье оборвалось.

С галереи, от верхних комнат донёсся истошный крик:

— Мор! Мор коснулся нас!

Глава 22. Танец

Нуру лежала на полу и всхлипывала без слёз, царапая шершавую глину, истёртую до соломы. Её втолкнули в комнату грубо, так, что не удержалась на ногах. Так она и лежала.

От гнева и страха била дрожь. Нелегко решиться на смерть, даже если жизнь не мила, даже если говоришь себе: это ради других, ради многих невинных, ради их счастья.

— А моё счастье? — прошептала Нуру. — Разве я не заслужила? Разве не заслужила?..

Готовиться к смерти — всё равно что умирать снова и снова, а если так, она умирала не раз.

Кое-как Нуру поднялась, но тесная комната с одним высоким окном, неровно проделанным в глине, с кривой решёткой из толстых веток напомнила ей о другом ночлеге. Тогда она пела, а Мараму смеялся — они смеялись вместе. Она стерегла его сон. Он был близко, так близко, он всегда о ней заботился, с первого дня, а она не замечала. Не дал ей сбиться с пути. И оставил одну, едва она поняла, как он ей нужен, оставил с невыносимой виной — что ей делать теперь?

— Глупый каменный человек, — прошептала Нуру, приникнув к стене, и закрыла глаза. — Я… Лучше бы ты…

Она сползла на пол и заплакала, уткнувшись в колени, а когда выплакала все слёзы, уснула.

Её разбудил стук. Дверь отворилась, и вошёл чужак, русоволосый, уже знакомый ей. Он протянул руку. Он смотрел и ждал, и Нуру подала свою — и вышла за ним наружу.

День ясный. Под ногами не глиняный пол, а доски — палуба корабля, и волны с плеском разбиваются о борта. Осколки света пляшут на воде, слепят глаза. Мореходы заняты делом: кто сворачивает канаты, кто таскает ящики. Только один стоит, сложив руки на груди, высокий, широкоплечий — могучая спина, чёрные волосы с проседью. Он не оборачивается, и лица не видно.

— Найди его, — сказал ей спутник, указывая рукой, и волна толкнула, качнула корабль. Нуру дёрнулась, пытаясь устоять — и проснулась.

Дверь отворилась, точно как во сне, но в этот раз вошёл Бахари. Нуру глядела, широко раскрыв глаза, и едва могла разглядеть его во мраке. Света он не жёг.

Бахари, опустившись рядом, помолчал. Он смотрел задумчиво и спокойно, как если бы друг пришёл навестить, но другом он не был.

— Поговорим, — сказал он наконец. — Вы, Творцы, хотите сговориться со Светлоликим, ищете его поддержки? Думаете, если он спасён вами, то из благодарности сделает всё, о чём его просят? Может, и так, но, понадеявшись на него, вы просчитаетесь. Он только фигура. За каждым решением наместника стоял я, ещё при его отце…

Бахари помолчал, оглаживая бороду, и продолжил:

— Я много думал. За Творцами стоят чужаки с Равдура, не так ли? Недаром музыкант был оттуда родом. Ты из наших земель. Разве думаешь, чужаки принесут нам добро?

Нуру молчала.

— Они, верно, думают, Фарух и при них будет только фигурой. Но кого поставят за ним? Это я, я объединял земли! Я устроил союз, чтобы и Тёмные Долины стали нашими. И я знаю: в этих землях нет того, кто стал бы мне достойным преемником, — а в чужих краях его нет и подавно. Чего же хотят Творцы? Не разумнее ли нам заключить союз?

— Лишь недавно ты грозился убить каждого прислужника Творцов, чьё имя я назову, — усмехнулась Нуру. — И вот переменился. Говоришь со мною, женщиной, как с равной.

— Может, я ошибался, считая нас врагами. Может быть, наши стремления одни и те же. Земли…

— Земли, и власть, и вечная жизнь — этого ты хочешь? Ты пытался служить новым богам, но понял, что ты им не по нраву. У тебя было всё, но ты захотел больше — и всё потеряешь!

Нуру ждала, он рассердится — и пусть рассердится, пусть уйдёт! — но Бахари стерпел.

— Я делал, как лучше для наших земель… — начал он.

— Как лучше для тебя!

— Что ж, пока оставим этот разговор. Ты устала и голодна — вот, я принёс лепёшку, а больше не мог. Я рискую, придя сюда, и нарушаю ещё один запрет, принося еду. Надеюсь, ты это оценишь.

Нуру не брала, и он вложил лепёшку ей в руки, свежую, ещё не остывшую, а может, согретую теплом его тела.

— Ты не такова, как другие женщины, — сказал Бахари. — Ты смела и умна. Как же тебе удалось связать себя с каменным человеком? Тебе одной — не умудрённым мужам и не тем, кто силён, а той, что подобна едва раскрывшемуся цветку? Видно, мудрость и юность порою ходят рука об руку…

— Не трудись, — усмехнулась Нуру. — Я прошла хорошую науку и всё знаю о лести. Для тех, кто не знает, она ценна — а для знающих ничего не стоит.

— Ты умна, и в этом я не лгу. Вот ещё одна правда: мне жаль, что так случилось с музыкантом. Если бы я знал, если бы только вы поговорили со мною прежде…

— Но он и пришёл говорить! — негромко и горько воскликнула Нуру. — Он пришёл, а ты… Стал ты его слушать?

Бахари взял её руки в свои и склонился ближе.

— Моя вина велика, — сказал он, — но не по злу, а лишь по незнанию…

— Слушай! — прервала его Нуру.

Ей хотелось, чтобы он ушёл, оставил её. Ей было дурно от его соседства, от прикосновений, от голоса.

— Слушай же! Я не скажу того, о чём ты пытался вызнать, но скажу другое. То, о чём он хотел предупредить. Возьми кровь — всё равно, чью, — и пролей под чьей-нибудь дверью. А после спрячься и смотри. Если всё выйдет, ты узнаешь, каким богам поклонился. Увидишь, во что поверил. Иди же! Больше я ничего не скажу.

Бахари ещё посмотрел на неё, но ни о чём не спросил, и, медленно кивнув, поднялся. Когда он ушёл, Нуру хотела бросить лепёшку в окно, уже даже примерилась — и остановилась. Запах дразнил ноздри, и пустой живот напомнил о себе. Кому она сделает хуже, если останется голодна? Никому до этого нет дела, даже Бахари. Он принёс еду, а окажется она под окном или где, всё равно.