Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 77)

— Ты сам говорил: они нелегко расстаются с верой. Я могу делать что хочу — они сами придумают, как это объяснить…

— Я сказал, довольно! Всему есть предел, и ты, сестра моя, будто ищешь его. Есть предел и моему терпению. Ты найдёшь, и тебе не понравится.

Хасира примолкла. Она сидела, вскинув голову, и только бросала взгляды.

Тёмное небо легло на бледную землю, ещё не просохшую от ночного дождя. Вода готовилась излиться снова. Ветер налетал порывами — Нуру ёжилась под накидкой, а двое, окутанные тонкими золотыми тканями, словно не мёрзли.

По левую руку тянулась равнина. По правую бугрились холмы, будто четыре быка легли отдохнуть, да так и застыли, горбатые спины поросли кустарником. Трава, когда-то зелёная, давно выгорела от печного жара, лишь широкие кроны редко стоящих деревьев паа сохранили прежний цвет. Небо всё темнело, темнело, вот уже и деревья слились с ним и стали не видны, но Великий Гончар молчал. Там, наверху, он затаил дыхание, и всё притихло, лишь брызгала грязь из-под копыт да скрипуче пели телеги.

Вдруг мир вспыхнул. Великий Гончар опрокинул тяжёлый стол — всё, что было, раскатилось, — так близко, прямо над головой, так громко, что Нуру вскрикнула от страха и не услышала собственного голоса.

Великий Гончар всё гремел, всё топтал ногами свои труды, и вода полилась, сперва медленно, а там всё быстрее, быстрее. Рыжая дорога текла, пенясь, и телеги плыли по ней, и брели, пугаясь грохота, быки. Люди их подгоняли. Кто-то проскакал вдоль ряда повозок, крича:

— Сворачивай! В сторону, в сторону!.. К холмам!..

Телеги, раскачиваясь, пробирались по жёсткой траве, а вода хлестала и била. Кое-как укрывшись под мокрой накидкой, Нуру дрожала. Всё посерело; даже бык, что их вёз, был виден едва — он шагал тяжело, упрямо пригибая голову, — а дальше будто и вовсе ничего не было, кроме дождя.

Они остановились. Нуру видела, как люди мелькают в дожде — вгоняют в землю прутья, связывают, укрепляют камнями, бросают циновки и шкуры поверх. Наравне с остальными работал и Йова. Едва было готово укрытие, его отдали Хасире и Уту, и Нуру пришлось идти с ними. Но ей уже так хотелось просохнуть и согреться, что она почти не боялась. Впрочем, страх рассеялся быстро: в этом доме дверей не запрёшь, и повсюду люди — Уту не осмелился бы её тронуть.

Нуру нашла себе место и села, но тут же пожалела о том. Уту подошёл близко и опустился рядом, касаясь коленями её коленей — не отойти, не двинуться! Он вынул нож, нож Мараму — так и носил с собой, одел в кожаные ножны, — и принялся вертеть в пальцах.

Было темно, и шумела вода. В этом шуме Нуру не слышала дыхания Уту, во мраке не видела его лица, лишь порою тускло поблёскивал клинок.

— Меня почитают, как бога, а растили, как мужчину, — сказал Уту, склоняясь ближе. — Хороший нож. Я мог бы метнуть его и попасть в тебя с двадцати шагов, но эта забава слишком груба. Лучше я покажу тебе, как человек может жить без кожи… Хасира! Куда ты идёшь? Сядь.

Сестра его застыла у выхода.

— Разве тебе есть дело до меня? — с досадой спросила она. — С того дня, как мы отправились в путь, всё изменилось. Ты изменился. Мы близки к цели, как никогда, но я вижу, это не сплотило нас, а разъединило!

Уту со вздохом поднялся и убрал нож.

— О, Хасира, — сказал он недобро, качая головой. — Ты как дитя. Не умеешь терпеть…

— Разве я не терплю? — воскликнула она. — Теперь ты почти не говоришь со мной. Ты не заботишься обо мне, а потом винишь, но разве это не твоя вина? Эти черви твердят, я только женщина — и ты позволяешь им! Наша мать была женщиной и сумела то, чего не смогли мужчины. Разве я хуже неё?

Уту шагнул вперёд, и ладони его легли на хрупкие плечи сестры.

— Наша мать была умна, — прошипел он, стискивая пальцы, — и умела ждать. О, она умела! А что делаешь ты? Хоть один свой шаг ты просчитала наперёд?

— Ты хочешь позабавиться, но даже не спросил, что понравилось бы мне! Прежде мы решили бы это вместе…

— Молчи! — перебил её Уту, вглядываясь в серый дождливый сумрак. — Сюда идут. Прежде! Прежде ты слушала меня и не смела перечить.

Он посторонился и заставил сестру отойти, потянув за собой. Вошёл кочевник с тюком, и, поставив его, отряхнулся, как пёс.

— Ваши пожитки…

Следом вошёл и второй, сгибаясь под тяжестью груза, а за ним третий, с пустыми руками. Найдя место для поклажи, они не спешили уйти, и в шатре стало тесно.

— Это всё? — спросил Уту, сужая глаза. — Оставьте нас.

— Йова велел приглядеть. Он сказал, старый пёс забеспокоился. Как бы чего не вышло…

— Меня не тревожит пёс. Думаешь, я так слаб, что не одолею его?

Другой кочевник, прокашлявшись, сказал:

— А нам куда велишь, под дождь? Все теснятся. Боги, люди — в дороге все равны.

— Ладно же, — помолчав, решил Уту. — Сидите. Дорога нелегка, но не ропщите, а помните: это испытание. Лишь сильнейшие достойны награды. Сегодня ничего не бойтесь. Здесь, рядом со мной, мор вас не тронет. Если дождь утихнет к вечеру, скажу Йове, чтобы дал всем вина. Легче будет идти. В горах ни к чему лишняя поклажа, а мы заслужили весёлую ночь.

Последние слова он произнёс, глядя на Нуру, и кочевники тоже поглядели на неё, усмехаясь.

— И девку дашь? — спросил один, скаля подпиленные зубы, и протянул руку. — А ну, иди сюда!

Нуру закаменела, вскинув голову.

— Девка не для вас, — сказал Уту. — Не смей тянуть к ней руки, если не хочешь их лишиться.

Кочевник неохотно послушал.

Поверх циновки, уже промокшей, раскатали узорный ковёр, то ли синий, то ли багровый — во тьме не разглядеть. Бросили длинные подушки: всем по одной, только Нуру не досталось. Она была довольна и тем, что пока не трогают, и, сидя в самом тёмном углу, надеялась, что у Великого Гончара хватит воды, чтобы лить до утра. Остро пахло мокрой шерстью — видно, от ковра. Нуру припомнила, что у матери была накидка, серая накидка из самых простых, и она, просыхая в пору дождей, пахла так же — а ещё припомнила, что с матерью им больше не увидеться никогда, никогда. Хотелось плакать, но она сдержала слёзы.

Уту отдал свою подушку сестре, а сам лёг ей на колени. Хасира, взяв золотой гребень, чесала его волосы, перебирала тонкими пальцами. Кочевники смотрели на них равнодушно, а на Нуру недобро, но молчали. Только один, что сидел ближе к выходу, всё сплёвывал наружу, будто так избавлялся от слов, что кололи ему язык.

— Скука… — наконец протянул один из кочевников.

— А что ж ты хочешь? Ну, поспи, — откликнулся другой.

— Да мне одно покоя не даёт, — сказал первый, закладывая руки за голову и глядя на Нуру. — Пророчество, что нашему народу будто бы грозит несчастье от бабы. Уж не от этой ли?

— Боишься этой девки? — спросил Уту насмешливо, поглядев на кочевника. — Было время, твой народ был другим, Итше. Я помню мужчин, которые не устрашились и Доброй Матери, пошли против неё… О Доброй Матери остались только сказки, но люди и теперь дрожат, пересказывая их. А смог бы ты убить её, Итше? Они смогли. Они смогли, а ты боишься девки, которая и ножа в руках не удержит — да, прежде кочевники были другими. Жаль, что я не пробудился раньше!

— Я разве боюсь? Ты знаешь меня, Уту, видел в деле. Но это девка Творцов, и мне не нравится, что ты не дал её расспросить. Кто знает, какую хитрость она готовит!

Уту повернулся так, чтобы видеть Нуру. Гончарный круг раскололся, вспыхнув, и на миг озарил насмешливое надменное лицо — половина бела, половина черна. Вдали зарокотало долго и раскатисто, и вода полилась сильнее, зашумела вокруг.

— Все её хитрости мне ведомы, — лениво протянул Уту. — Мне не по душе только одно: если не слежу за ней сам, она тут же оказывается там, где не следует. Как же с этим быть?

— Да выколи ей глаза!

— Этого мало! — вмешалась Хасира. — Как дождь утихнет, разведём огонь. Пусть пляшет на углях, пока не упадёт! Потом ноги не понесут её, куда не велено.

Кочевники хрипло захохотали.

— Привяжем к телеге, — предложил другой, — и пусть бежит. А не успеет за быками, так и ничего, земля размокла, не помрёт. Может, только грязи нахлебается! Пусть бежит, как мы бежали из Таоны, и хорошо бы ещё кто-то пускал стрелы ей в спину — веселее будет!

Нуру стиснула край накидки. Пальцы дрожали, и ничего не помогло — задрожали и руки. Одна надежда, что во тьме не видно.

— Почему не отдать её нам? — спросил третий, самый молодой из всех. — Хоть потешимся.

— Она нужна мне целой, а ваши забавы я знаю, — сказал ему Уту. — Я задумал другое. У меня есть браслеты из дерева, всё хотел обтянуть их кожей, но забыл заглянуть на рынок. Ещё и не вдруг найдёшь такую тонкую…

— Я помогу тебе, — прошептала Хасира, перебирая волосы брата. — Выйдут красивые браслеты.

— Славно придумано. Пусть Великий Гончар с неё спросит за недостающую глину, когда она попадёт к нему. Или и вовсе сожжём её. Никакой ей другой жизни!

Нуру чуяла взгляды. Казалось, будто ножи уже ощупывают тело, ещё только гладят, холодные, острые — но вот подденут…

— Да, пусть горит, как те девки в Таоне!

Один из ножей царапнул сердце.

— Что стало с девушками? — спросила она. Занемевшие губы едва шевельнулись. — Разве… Разве с ними что-то случилось? Это у вас, я слышала, вышла размолвка со стражами, но девушки ведь ни в чём не виноваты…

— Если ты о них пеклась, так стоило думать раньше, когда поднимала шум, — со злостью ответил ей молодой кочевник. — Вы хорошо готовились, стражи будто ждали за порогом, тут же явились и люди с огнём — разве не знаешь, как было? Ну, послушай, порадуйся… Дом осадили, подожгли со всех концов. Мои братья остались там, чтобы другие могли уйти, чтобы я мог уйти! Город их растерзал. Думаешь, город пощадил девок, что принимали у себя кочевников? Огонь взял их всех!