Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 79)
Ещё шаг.
«Подними руки, — раздался в ушах голос Мараму. — Смелее, так. Теперь замри. Изогнулась — застыла».
Ещё шаг, неспешный, плавный. За спиной рычание. Вой. Оглядываться нельзя, и трусить нельзя.
«Улыбайся, — сказала Шелковинка. — Улыбайся мужчинам».
«Тебя будут любить, Синие Глазки, — кивнула Звонкий Голосок. — Я говорила, тебя будут любить…»
Шаг, ещё шаг — мимо костра. Повести плечами. Не камень — лоза. Голову выше.
Нуру припомнила, как Мараму её обнимал. И тогда, у зеркала, и позже, их единственной ночью… Откинула голову, прикрыв глаза в истоме. Провела ладонями — тонкая ткань поползла с плеч.
«Ты в воде, — сказал ей Мараму. — Плыви».
И она поплыла. Мимо Бахари — застыл по ту сторону огня, — мимо Йовы, мимо прочих неразличимых лиц, оставляя за собой на земле золотой след. Ветер захолодил кожу. Она любит всех, улыбается каждому, но ей нужен только один. Вот он сидит, рука забыла держать кубок, и вино льётся — и вправду не пил.
Золото осталось только на бёдрах, и Нуру повела ими — так, как учил её Мараму, когда учил не танцевать, — и, опустившись юноше на колени, обвила его шею рукой.
— Ты не Светлоликий, — прошептала она ему на ухо. — Скоро ты станешь мешать Бахари, и он тебя убьёт. Поговорим. Неси меня в шатёр. Неси же!
Глава 23. Страхи
Ньяна, славящаяся своим вином и ткачами, лежала на берегу широкой Бариди, на зелёном покрывале полей.
Ближайшей её сестрой была Фаникия, прекрасная Фаникия, и Ньяна стремилась походить на неё, как простушка на красавицу-сестру. Так же она белила стены домов на главных улицах, но не все стены, а лишь те, что видны, и стыдливо прятала рыжие растрескавшиеся переулки, куда сметали всякий сор. Здесь так же было три храма, хотя достало бы и двух. Подношений не хватало, чтобы храмовники жили безбедно, оттого они переходили из храма в храм. Теперь, в пору дождей и туманов, храм Первой Рыбы был полон, храм Пчелы наполовину пуст, а в храме Быка оставался только один работник, да и тот весь день скучал без дела.
Ньяна шумела так, будто полноводная Бариди, тёмная и мутная сейчас, свернула и понеслась через город, захлестнула улицы, и переулки, и храмы.
— Быть не может! — выныривал порою из общего потока чей-то голос. — Ложь это всё!
В город явились странники из дома быков и телег, что в дне пути, и принесли весть: среди кочевников мор. Они принесли с собою страх, и у страха был запах горелой плоти.
— Что ж их боги не уберегли, это как понимать? — то и дело растерянно спрашивал кто-то. — Избранный-то народ неужто не защитили бы? Видно, не мор, а другое что. Этих-то не пустили во двор. Что они там видели!
Странникам не хотели верить, а всё-таки погнали их прочь от города копьями и огнём. Напрасно те молили о приюте, напрасно повторяли, что устали и голодны, — прочь, прочь! Может, они привели за собою хворь, что их жалеть?
В этот серый день Поно и Фарух сидели друг против друга в маленькой комнате дома быков и телег, и оба были злы.
— Твоя вина, — сквозь зубы процедил Поно и запустил руку в мешок. — Твоя вина!
Накануне разлился туман, поднялся до неба, и в этом тумане они едва отыскали Ньяну. Там узнали, что кочевники ушли только утром. Что стоило сразу пойти по следам? Кто ищет дорогу, найдёт её и в тумане. Но нет, Светлоликий устал, ведь ночь не спал — а кто ему не давал? Поно говорил: спи.
Светлоликий не спал, оттого принялся зевать и клевать носом, и даже страхи, увиденные ими на пустом берегу, ненадолго его взбодрили. Он хотел задержаться и отдохнуть, а там пришёл вечер и дождь, а потом провозились, собираясь — и вот явились странники с дурными вестями. Мор, и кочевники уже далеко, а самое плохое, никак не узнать, какой дорогой они поехали дальше. И небо всё чернее — польёт.
Поно был зол на Фаруха, но больше всего на себя, потому что и сам устал, сам малодушно решил, что от короткого сна не выйдет вреда.
Он вытащил кость, рассмотрел и швырнул через комнату.
— Что ты делаешь? — прикрикнул наместник. — Сломаешь, а ведь работа тонкая!.. Что, опять корзина?
Пакари, взвизгнув, ухватил фигурку когтями и запрыгал спиной вперёд, положил перед Фарухом: чёрная корзина. Поно пытался гадать, надеялся, кости подскажут, куда им идти, но кости говорили неясно, и одна из трёх всегда была корзиной, всегда чёрной.
— Да я уж нарочно всё перещупал! — с досадой воскликнул Поно. — Ты можешь поверить? В этот раз не тянул наугад, а нарочно… Круг, будто середина цветка, и вроде лепестки. Вынимаю — корзина! Что она значит?
— Сам назвался гадальщиком, сам и скажи. Да какой из тебя гадальщик? Я зовусь музыкантом, так я хоть умею петь и зверь меня слушает, а ты…
— А вот что: куплю корзину, наполню её навозом, да как надену тебе на голову, тут гадание и сбудется!
— Вот как? — спросил Фарух, подавшись вперёд и сощурив глаза. — Как верну себе власть, велю подать тебе такую корзину и заставлю хлебать, ты понял?
И он поставил фигурку перед Поно.
— Ха! Да пока я с тобой возился, уж будто её выхлебал, ещё и не одну!
Они помолчали, застыв друг против друга и тяжело дыша.
— Идём в Мараджу, — хлопнув ладонью по полу, твёрдо сказал наместник. — Земли я знаю. Из больших городов только она на пути, не минуют… И музыкант, помнишь, сказал, что идёт в Мараджу? Неспроста, это знак…
— Ещё и знаки толковать будешь… — проворчал Поно. — Бери тогда себе и кости, всё бери, если умный такой!
Всё же он согласился идти в Мараджу, потому что лучшего не придумал — и досадовал на Фаруха ещё и за это.
Но сперва им пришлось переждать дождь. Капли упали, большие, тяжёлые, а после загрохотало так, будто сами небеса раскололись, и вода хлынула на землю.
— Однажды, говорят, он разгневается так, что сломает печь, — пробормотал Фарух, поглядев в окно, за которым стало черно, как ночью. — Тогда настанет конец всему.
Поно нахмурился. Глупые слова, и он бы возразил, да только в пору дождей, что уж таить, и сам начинал в такое верить.
— Раз уж сидим без дела, так спи, — сказал он. — Всё лучше, чем слушать твою болтовню. Как вода перестанет литься, так и отправимся в путь, и остановок я не потерплю! Чего ты ночью опять не спал?
Светлоликий вскинул голову и поглядел надменно, складывая руки на груди.
— У тебя нет права расспрашивать. К тому же ты и сам не спал — я ведь не любопытствую, отчего.
— Так я сидел на страже!
— Да, качался в углу и шептал — кто так сторожит? Под твои причитания не уснуть, и здесь нет ни ложа, ни подушек. Как спать?
— Ха! Ну, днём ты спал, и преотлично. А я, я высчитывал, за сколько дней мы нагоним кочевников!
— А, ты умеешь считать! И за сколько же?
Вместо ответа Поно вернул кости в мешок и взялся его завязывать. Потом на ощупь отыскал в сумке печёное яйцо, купленное накануне, и помял в пальцах, чтобы очистить. Пусть себе Светлоликий ждёт ответа. Больно нужно ему отвечать!
Нуру всегда говорила: смел не тот, кто не знает страха. Если ты никогда не видел зверя, разве можешь хвалиться, что одолеешь его? Смел тот, кто знает страх, но делает что должно.
— Ты сам не имеешь права меня расспрашивать, — сказал он наместнику. — Понял? Я встретил порождение песков и выжил, а ты, ты чем можешь гордиться?
— Лжёшь!
— Лгу? Да пусть у красной антилопы вовек не зацветут рога!..
Тут Поно ощутил, что кто-то тронул его отставленную руку, и, поглядев, заметил, что пакари уже сомкнул зубы на яйце, кося маленьким глазом. Зверь тут же бросил таиться. Попятившись, выронил на пол кусок и потянулся за остатком. Пришлось отдать, не доедать же такое!
Поно порылся в сумке ещё раз. Помедлив, вынул два яйца и одно протянул наместнику.
— Я спас тебе жизнь, — сказал он с обидой, — и после мы видели всякое. Думаешь, я стал бы лгать?
Фарух, тоже помедлив, взял, что ему предлагали, и потребовал:
— Тогда расскажи, как ты выжил!
Повторяя за Поно, он сжал яйцо — и раздавил.
— Зверь слеп и видит только пламя… Да что ты, будто есть не умеешь!
— Такое, конечно, не умею! Его перепекли: видишь, какая корка. В Доме Песка и Золота их готовили куда лучше, они оставались нежными. Но тебе не понять, привык к дрянной еде… Откуда ты знаешь, что зверь слеп?
— Ха! — начал было Поно, но тут же передумал говорить, что хотел, усмехнулся и сказал другое: — Каменный человек научил меня. Он сказал замереть, и я замер.
Дальше он вспоминал уже без усмешки.
— Вообрази себе жар, будто живой огонь склонился над тобой. Искры летят, прожигают рубаху, колют лицо, а пошевелиться нельзя, и дышать нельзя — ни звука, не то зверь услышит! А он нюхает воздух, но чует только дым, и в пасти трещат уголья, и в треске этом слышен последний хрип замученных песками! Говорят, из их дыхания зверь и родился. Говорят, он бродит, ненавидя живых, подстерегает их вдали от воды. Порождение песков растерзало всех, а Шаба солгал, что нашёл их порубленными, и ты поверил ему, не стал меня слушать! Оно растерзало всех, даже быка — остался только Вахи, — и каменный человек помог мне тащить телегу, потому что хотел в город, искал своих братьев!
Поно помолчал, закусив губы, и, отведя взгляд от наместника, принялся чистить яйцо.
— А мои братья…