Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 71)
Там копали яму, до того глубокую, что спустили лестницы. Её окружили храмовники с бритыми головами и длинными бородами, уложенными в виде трубок, точно как на рисунках, что проступали, бывало, на храмовых стенах, а их закрашивали опять. Служители Великой Печи давно уже не носили бород.
В стороне, окружённый стражами, стоял человек в алой накидке из перьев рауру. Золотой обруч вспыхивал в тёмных волосах, золото горело на запястьях, тянулось по краю пурпурных одежд. Подле него, на две головы возвышаясь над всеми, стоял каменный человек.
— Что это? — спросил Фарух. — Я не понимаю! Накидку из перьев не может носить никто, кроме наместника — даже примерить никто не дерзнёт, иначе смерть. И это не тот, кого Бахари выдал за меня. Видишь, у него борода! Что это за люди?
Он посмотрел на Поно, но тот лишь пожал плечами.
— Я не вижу Бахари, — сказал Фарух. — И не вижу новых богов. А ты видишь?
— Не вижу, и свою сестру не вижу тоже. Да они все чудные, погляди, даже бык. Тебе доводилось видеть таких быков? Я вот не видел, а к нашему берегу плыли мореходы и ехали торговцы — я видел всякое!
Человек в алой накидке говорил, поводя руками, и храмовники поддакивали ему. Каменный человек, устало опустив плечи, осматривался, будто кого-то ждал. Речи были обращены к нему, но он почти не слушал.
Вот работники выбрались наверх и вытащили лестницы. Что-то сказал храмовник, указывая рукой. Ему возразил другой, вмешался третий. Наконец человек в алой накидке взмахнул руками, и спорам пришёл конец.
Пару лестниц спустили в яму. Каменный человек двинулся неторопливо. Остановившись у края, что-то сказал, и люди склонили головы.
Затем он тяжело опустился на колено и вскоре скрылся из виду. Выдержали его лестницы или нет, понять не удалось.
Работники взялись закапывать яму.
— Да что это они делают? — с досадой и нетерпением спросил Фарух.
— Будто я понимаю! Зарывают его.
— Но зачем?
Смех, тихий и лёгкий, как дуновение ветра, прервал их разговор.
Рядом стояла женщина в чёрных одеждах и смотрела вдаль, скрестив руки на груди. Откуда она взялась, когда подошла? Кожа — белый морской камень, обточенный водой, и свет идёт из глубины. Золотые глаза горят, и ресницы густы и длинны, и чёрные брови будто выведены кистью. А губы алы, так алы, что хочется тронуть их и посмотреть, останется ли на пальце красный след — и на губах улыбка, торжествующая, недобрая.
— Кто ты? — вздрогнув, спросил Фарух, но она не ответила, даже взглядом не удостоила.
— Ох, — сказал Поно, припомнив старые сказки. — Это же… Я знаю. Это Добрая Мать!
Столько мечтал о встрече, а теперь голова стала пустой и лёгкой. Казалось, что всё не взаправду. Но это она, точно она, и другого раза не будет!
Поно упал перед ней на колени и склонил голову.
— Я буду служить тебе, — сказал он. — Слышишь, всё сделаю! Только помоги мне спасти сестру.
Он ждал, но она молчала. Только пакари, похрюкивая, возился в сумке, и Фарух не то кашлянул, не то сглотнул.
Он ждал. Страшиться нельзя! Если Добрая Мать почует, что он труслив, вырвет сердце. И сердце билось, пытаясь сбежать, будто знало, чем кончится…
— Первый, — сказала Добрая Мать над его головой. — Не мой народ уйдёт, а твой. Спи! Когда ты проснёшься, одинокий, презираемый всеми, я буду рядом, и я посмеюсь.
— Что? — спросил Поно. Губы пересохли, даже такое короткое слово едва удалось.
Он поднял глаза. Взгляд его наткнулся на узкую белую ступню в сандалии. Сквозь неё видна была каждая песчинка, и травы пронизывали край тёмных одежд, стелющихся дымом.
Поно вскочил, попятился и наткнулся на Фаруха.
— Идём! — воскликнул тот, схватив его за плечо. — Идём же, довольно!
Он дрожал, непослушные губы тряслись. Страх передался и Поно.
Они отбежали — Поно не смог бы сказать, кто кого тащил, — оглянулись и увидели, что Добрая Мать с улыбкой бредёт за ними.
— Скорее, к людям! — закричал Фарух. — Эй, помогите нам!
Он взмахнул рукой.
— Может, то злые люди! — возразил Поно, потянув его руку вниз.
— И пусть, но они хотя бы люди, а эта… Она идёт, идёт, бежим!
Они побежали.
Поно выпустил повод, надеясь, что бык спасётся и сам, только прижал к себе сумку с пакари. Тот кричал, будто его рвали на части, и бился под рукой.
Люди уже засыпали яму и теперь поднимали с телеги верёвками камень, большую плиту. Вот она тяжело опрокинулась. Горсть за горстью сверху легла земля, и ноги притоптали её.
Фарух и Поно были совсем близко, на расстоянии утренней тени, когда человек в алой накидке кивнул, и копья взлетели. Миг, и работники упали, пронзённые. Кто-то ещё пытался ползти, вскидывал руки в мольбе. Один коснулся ноги храмовника, но тот отшвырнул его.
Ох! — воскликнул Поно и застыл, больше ни шагу сделать не мог. Фарух догнал его, тяжело дыша, и оглянулся, заламывая пальцы.
Погонщик, выставив руки перед собой, пятился. Страж ударил его булавой в висок — легко, один удар, и всё. Алые брызги запятнали белую бычью шкуру.
— Куда, куда нам бежать? — простонал Фарух, упал на колени и поднял взгляд с мольбой. — Придумай что-то!
— Откуда мне знать! — закричал Поно. — Да встань же ты…
Добрая Мать не спешила. То ли шла, то ли стояла, и всё улыбалась, будто знала, что от неё не уйти.
А человек в алой накидке словно и не заметил их, дал знак уходить, и храмовники двинулись прочь, кивая и переговариваясь. Но рука поднялась опять, и копья ударили в спины.
Поно дёрнулся. Бежать бы к быку, да Фарух вцепился в ногу, скуля, повис тяжёлым грузом. А там, впереди, остались только стражи и тот, кто ими повелевал.
Один со смехом указал на тела храмовников — мол, не знали своей судьбы! — и тут же упал рядом с разбитой головой, и другие его братья упали под жестокими ударами.
В живых осталось трое и человек в алой накидке. Двое застыли, сжимая булавы, испачканные чужой кровью, третий побрёл, поддевая тела копьём. Миг — и всё растаяло: и мертвецы, и стражи, и их повелитель, и бык с повозкой. Неясно куда исчезла и Добрая Мать.
— Да это, да это всё просто тени! — сказал Поно, высвобождая ногу. — Чего трясёшься!
Голос его истончился подобно верёвке, в которой лопаются волокна, и прозвучал не так, как подобает голосу храбреца.
— Тени?..
— Да! Я видел такое однажды. Ну, хочешь, посиди тут ещё, а я посмотрю, что там!
Но Фарух не остался. Побрёл следом, бормоча:
— Значит, то были тени… О, моё сердце! Мой дед искал каменных людей — Чинья сказала, где искать, но не знала точного места. Изрыли весь берег впустую… Думаешь, мы найдём ещё одного?
Плита, расчищенная кем-то, раскололась. Лаз чернел под ней. Его прорыли недавно — травы, вырванные с корнем и отброшенные, не успели засохнуть. Рыжая земля ещё не осела.
На ней виднелись следы сандалий, мужских и женских, и поодаль — оттиски бычьих копыт.
Глава 21. Мор
Ночь прошла; утром я не смог подняться.
Мягкие подушки, набитые шерстью, стали жестки от крови. Пятна темнели и на циновке, просочившись сквозь неё на белый глиняный пол.
Самые крепкие из кочевников тянули меня под руки и толкали в спину, но не могли удержать. Ноги, которыми я исходил всю Сайрилангу, больше не слушались меня. Новые раны открылись, и руки людей причиняли мне боль. Их пальцы скользили в крови.
— Он не доведёт нас! — с досадой сказал Йова. — Уту, сделай же что-то! Он истекает кровью.
Полулёжа у стены, я мог только дышать, и даже это причиняло боль, — но теперь не сдержал улыбки. Уту, провозглашённый новым богом, не мог созидать. Ему не понравилась просьба Йовы и не понравилась моя улыбка. Но и Бахари умел читать в лицах.
— Не стоит просить Великих о малом, — сказал он. — Вспомни, Йова, что тебе говорили: награду заслужит достойный. Не тот, кто тревожит богов по пустякам. Мы позовём целителя, пусть замажет трещины глиной. Будет довольно и этого.
— Ты слышал, Йова, — сказал Уту, и каждое слово было как наточенный нож. — Твой народ служил нам долгие годы. Я спал и видел сны о каждом из вас: все были сильны. Я помню их, всех до одного, кто дал мне свою кровь. Они служили верно — но людская жизнь коротка, и они уходили, не дождавшись нашего пробуждения. Ты дождался. Тебе и немногим другим выпала честь, о которой мечтал весь твой народ — весь, от самого первого кочевника. Только подумай: сколько людей, сколько жизней, сколько времён прошло!
Вскинув голову и не сводя немигающих глаз, он ненадолго умолк, а затем продолжил:
— И что я вижу теперь? Откуда эта слабость, Йова? Откуда желание, чтобы всё за тебя решали боги, чтобы они помогали в каждом деле? Этот человек сказал верно: замажьте трещины глиной.