Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 49)
Ливень хлестал косо. Поно, кусая губы, сжался у чьей-то стены. Ведь старуха сказала: хорошо если сам спасёшься, большего и не нужно. Её не убьют, да и пожила уже, а он едва сбежал — и назад? Отсюда, с улицы, не видно, что там во дворе, только крыши. Вдруг перелезет, а его заметят, и что потом? Смерть, или муки, что хуже смерти…
Небесная лампа сверкнула, отброшенная ногой, и всё стало белым, ослепительно белым и ярким — а когда она покатилась, громыхая, и свет померк, Поно метнулся через дорогу. Ветка ударила по забору, он вцепился в неё, прыгнул, опёрся локтем о глину. Миг — и уже во дворе.
Дальше всё было так, как сказала старая Чинья. Он отыскал низкий и длинный дом, запертый лишь на задвижку снаружи. Под крышей тянулось окно с решёткой из толстых веток с плохо обрубленными сучьями. Внутри хранилось всякое: и нужная утварь, и хлам. Дождавшись, когда за окном вспыхнет, Поно огляделся, приметил накидки, висящие на гвоздях. Решил, что прихватит одну, как пойдёт назад.
Пробравшись меж безногих столов, меж вил, серпов и мотыг, меж изодранных подушек и пыльных корзин, он отыскал горшок в человеческий рост, накрытый грубой тканью, из какой шьют мешки. Всё так, как сказала старуха: в задней стенке дыра, но если не знать, то и не заметишь. Вниз вела узкая лестница, а дальше тянулся ход, выложенный камнями, достаточно широкий, чтобы пробрался взрослый мужчина, но низкий. Поно шёл, согнувшись вдвое, и думал о старухе, о том, как она сидит в колодце, долго, долго, и к ней ходят люди с огнём и ножами, — думал, чтобы заставить себя идти. Ход всё тянулся — душная, тесная тьма — и наконец кончился пологими ступенями и вторым горшком.
Видно, Поно всё же задремал. Он очнулся от звонкого голоса:
— Говори! Вот, мы здесь — и что ты хотел показать, какие записи?
Кто-то был в комнате, но как они пришли, Поно не слышал. Он прильнул к отверстию в глине, не дыша, и увидел ноги и край пурпурных одежд.
— Ты огорчил меня, Бахари, а я не люблю тех, кто огорчает меня. Я дал тебе срока до темноты, чтобы пробудить каменного истукана, но ты ничего не сделал.
Второй голос был хриплым и усталым, но твёрдым.
— Мне жаль, о Светлоликий. Клянусь собственной жизнью, скоро твоим тревогам придёт конец.
Здесь сам наместник! Великий Гончар помог, привёл его сюда в эту ночь. Наместник — а с ним Бахари, проклятый пёс, которому не жаль ни живых, ни мёртвых. Он впал в немилость, и поделом.
Хотелось прокашляться, но Поно боялся выдать себя раньше срока. Он сглотнул слюну. Стараясь не шуметь, пошевелил руками, осторожно размял ноги. Скажет, что должен, и придётся бежать — и беда, если тело подведёт. А может, и не бежать? Рассказать о том, что творил Бахари, и вызваться помочь с каменным человеком? Вдруг наградят…
Светлоликий Фарух принялся ходить по комнате, слабо освещённой. Должно быть, горела только одна лампа на каком-нибудь столе, отсюда не видном.
— Ты клянёшься жизнью, Бахари? — спросил он. — Что же, проверим, тверды ли твои клятвы и твоя воля. Я приказываю тебе: пожертвуй собственную кровь, чтобы каменный истукан поднялся! Что ты смотришь так? О, не бойся, я не жесток и не хочу твоей смерти. Для начала разрежешь руку, как я… Покажи, что хотел, и пойдём, сделаем это теперь, нечего тянуть.
Раздался смешок. Поно увидел край алых одежд: Бахари подошёл к наместнику.
— Довольно я слушал тебя, о Светлоликий, теперь слушай ты. Глупец не встанет во главе земель и не получит вечную жизнь. Ты умрёшь прежде, чем в Фаникию придут кочевники. Когда они придут, их встречу я.
— Что ты говоришь, Бахари? Я не понимаю…
— Куда тебе понять! Ты глуп и слаб, как твой отец, что потерял разум от страха. Пришлось ускорить его уход, не то своими неразумными решениями он разрушил бы всё, чего мы достигли — всё, чего я достиг! Ты был удобен прежде, но теперь в тебе нет нужды. Я стану во главе земель, и вся Сайриланга будет моей. Меня уже теперь поддерживают многие, а когда придут кочевники, меня поддержат и остальные…
— Сюда! Помогите мне! — закричал наместник.
— Если бы ты задумал то, что я, разве не поставил бы рядом надёжных людей? Кричи! Этой ночью все уши будут глухи, все глаза слепы. Этой ночью мы узнаем, угодна ли Старшему Брату твоя кровь, а если нет, невелика потеря. Кочевники обещали, что смогут его разбудить. В этом я хотел обойтись без них, но что ж, если выхода нет…
Поно застыл, расширив глаза, и слушал, как за глиняной стеной — рукой подать — совершалось страшное.
— Ты не посмеешь, Бахари, ты не посмеешь!.. — зазвенел голос, и в нём было больше испуга, чем гнева. — Сюда, взять его, я щедро вас награжу. Сюда!.. Вы не посмеете, я наместник, я Светлоликий…
— Светлоликий Бахари — не лучше ли звучит? Все эти годы только я и был настоящим наместником, только я и заботился о землях, а ты — ты был никем и умрёшь никем…
Дальше слушать Поно не стал.
Камнем, зажатым в руке, он ударил по глине — прочна! Срывая ногти, он ударил ещё, и ещё, и толкнул плечом. Кусок откололся, разбился о пол, и Поно выскочил наружу.
Он увидел Бахари, вскинувшего брови, а за ним Светлоликого.
— Сюда! — закричал Поно, взмахнув рукой. — Сюда!
И метнул камень точно в лоб Бахари.
Тот не упал, но пошатнулся и закрыл лицо ладонями. Поно бросился к наместнику, дёрнул его к себе, и, обернувшись, заметил, что горшок был спрятан в колонне, а теперь там зияла дыра до пола.
— Скорее! — воскликнул он, потому что Бахари уже опомнился и протянул руку, потому что дальняя дверь распахнулась — но дважды просить не пришлось. Светлоликий нырнул в дыру, Поно за ним, и так, обдирая колени и локти, они поползли — и быстрее, чем успели сделать три вдоха, выбрались с другой стороны.
— За мной! — позвал Поно, протискиваясь меж хлама.
Он припомнил, где видел накидки, отыскал их во тьме на ощупь и одну протянул Светлоликому. Набросил свою, толкнул дверь — и вперёд, под хлещущий дождь.
— Кто ты? — спросил наместник, медля на пороге. — Куда ты ведёшь меня?
— Подальше отсюда. Скорее! За нами придут. Скорее, молю!
— Я не доверяю тебе. Бахари завёл меня в заброшенную часть дома, и тут появился ты, а я не верю в случайность. Это ловушка? Вы хотели напугать меня и выманить туда, где никто не защитит? Что вы задумали? Я вернусь.
Небо вспыхнуло, раскололось и загрохотало долго и протяжно.
— Он убьёт тебя! — в отчаянии закричал Поно. — Я не с ним заодно. Знал бы ты, как он мучает людей в твоём колодце! Старая Чинья сидит в колодце, и она послала меня к тебе, только чтобы сказать о ней. Она говорила, в комнате трудятся писцы, и я хотел только сказать и уйти — только сказать и уйти, но как я мог уйти?.. Тебя убьют, если вернёшься!
— Старая Чинья? — удивлённо спросил Фарух.
Он взглянул на Дом Песка и Золота, и тут за его спиной раздался шум. Кто-то пробрался по тайному ходу и уже был рядом.
Больше Фарух не раздумывал. Он бросился прочь, а Поно за ним.
— Туда!.. Там ветка… Переберёмся…
Руки Светлоликого были слишком слабы, чтобы держаться за ветки, и он не умел карабкаться по заборам, оттого Поно пришлось его подсадить, а после стянуть, уронив в грязь. Ногам Светлоликого не доводилось носить его далеко, и бегать они не умели.
Поно тянул его, задыхаясь и скользя в лужах. Он надеялся бы на хитрость, если бы знал этот город, а так мог только молить Великого Гончара, чтобы тот не колотил по гончарному кругу, не светил на дорогу и помог выбрать путь, что не кончится тупиком.
— Куда? — спрашивал он у Светлоликого, то и дело оглядываясь и боясь не заметить погоню. — Мы пройдём тут? Куда идти?
Но тот лишь стонал, тяжело дыша, и наконец приказал:
— Неси меня! Подставь спину…
— Мне тебя не унести! Я не так силён, я ниже ростом. Ты знаешь город — скажи, куда?..
— Я не был здесь! Я не выходил за ворота!
Они бежали, оставляя позади широкие улицы. Петляли по переулкам, бедным и узким, сползающим по холму, где водный поток, кипя, нёсся меж тесных стен и захлёстывал ноги. Взмахивали руками, пытаясь устоять — и обдирали локти, и падали на чьи-то ступени, и кое-как вставали, и, хромая, спешили дальше, обхватив ушибленные рёбра, и слёзы боли мешались с дождём.
Великий Гончар лил воду, и вся она текла в озеро. Поно доверился ей, и вода указала путь. Двое спаслись. Их вымыло из города дождём, они скатились напоследок по скользкому склону и, стеная, растянулись у прибрежных зарослей.
— Нас будут искать, — сказал Поно, отплёвывая дождь, и перевернулся на живот. — Найдут. Нужно идти дальше.
— Я больше не могу… — простонал Фарух. — Я приказываю тебе: неси меня. Неси!
— Да ведь от твоих приказов я не стану сильнее. Вот, сам не могу встать. Была бы лодка, уплыли бы на тот берег…
— Так возьмём лодку. Вон, я вижу одну.
— Нет, — покачал головой Поно, — я красть не стану. Меня назвали вором, но я не вор, и каменного человека я не крал!
Фарух поглядел на него с подозрением и, кое-как поднявшись на колени, отряхнул ладони.
— Кто ты? — спросил он. — Если это тебя бросили в колодец, как ты остался жив? Бахари сказал, что выпустил тебе кровь, чтобы оживить каменного истукана.
— Когда?
— Когда? Перед тем, как Великий Гончар пролил воду. Бахари спускался в колодец, и люди с ним.
— Так он убил Чинью! — воскликнул Поно и зажал рот ладонью, чтобы не заплакать и не выказать слабость. Всё было зря: пока он лежал у дороги, ни о чём не тревожась, Бахари замучил старуху. Чью ещё кровь мог он взять в колодце?..