Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 51)

— Как?

— Как червяк!

Фарух, обозлившись, ущипнул его за бок. Поно лягнул ногой и пополз. По сопению он понимал, что наместник не отстаёт.

Когда стало слышно, как быки, меся раскисшую дорогу копытами, подъезжают ближе, Поно вытянул руку, схватил Фаруха за волосы и притянул к земле — и сам замер, уткнувшись в траву лицом. Дрожа под дождём, горели огни. В тёмный предутренний час они не слишком помогали тем, кто пустился в погоню.

Казалось, время застыло. Звучали голоса, размытые дождём — вроде близко, а слов не разобрать. Поно, едва дыша, вцепился в землю. Хотелось за что-то держаться, не то, казалось, его поднимет ветром, как палый лист, и швырнёт навстречу погоне.

Наконец люди убрались. Поно, вскинув голову, проводил их взглядом, а потом сел, утёр ладони о траву и сказал наместнику:

— Всё. Иди своей дорогой, а я пойду своей.

И, оглядевшись, захромал прочь, оставляя город за спиной. Ушибленная нога болела — видно, где-то разбил колено, но в горячке не понял сразу.

Ничего не сбылось. Не вышло продать каменного человека, и не за что выкупить Нуру, и даже быка теперь нет. Кто знает, сколько дней займёт путь, да как бы ещё не заплутать. Можно выйти к дороге, но его и прежде искали, а уж теперь, когда он помог наместнику, должно быть, разошлют людей по всей Сайриланге. Нигде ему не будет покоя!

— Зря я тебя спас! — с досадой сказал он Фаруху, который тенью следовал по пятам, будто не знал, куда ещё деться. Может, вовек не отвяжется, а с ним идти труднее, чем одному. — Зря! В храмах только и твердят о твоей доброте, о том, как ты умён и хорош собой, и сколько жил, я верил в это — а пришёл в Фаникию и узнал, что первое — ложь, и второе — ложь, а уж третья ложь самая большая! Вот пусть тот, кто верит в это враньё, с тобой и возится, а у меня своих дел хватает.

— Куда ты пойдёшь? — спросил Светлоликий, будто ничего не расслышал. — Тогда, во дворе, торговец сказал, что тебе помогали братья, но сейчас ты один, а их рядом нет. Как же ты выбрался из колодца и узнал про тайный ход? Даже я о нём не знал. Думаю, не знал и Бахари, я видел его лицо… Есть ещё такие ходы?

— Откуда мне знать? Хочешь, сам поищи, отвяжись только.

— Когда ты сбежал из колодца?

— Тебе что за дело? Прошлой ночью!

— Бахари мне не сказал, — пробормотал Фарух. — Вот из-за чего был шум! Он солгал мне. Он солгал и в другом… Ладно! Слушай: ты пойдёшь к храмовнику, старшему над храмами Фаникии. В эту пору он трудится в храме Рыбы. Он, должно быть, не ведает, что затеял Бахари, и он поддержит меня. От тебя только и нужно, что передать весть, а после делом займутся другие. Я щедро награжу.

— Щедро? Знаю я твою щедрость! Уж я не забуду, как ты мне заплатил за каменного человека. Еле жив остался от такой щедрости! А теперь, когда я спас тебе жизнь?

Поно остановился, сжимая кулаки. Руки так и чесались ударить Светлоликого.

— Я спас тебя, — сказал он с обидой, — и не услышал ни слова благодарности. Ты только карами грозил! Вот твоя щедрость, и вот твоя справедливость, так что к храмовнику сам иди, а я ради тебя рисковать не стану. И так меня искали в Фаникии, а теперь уж точно ищут вдвое усерднее!

Фарух кивнул.

— Тебя станут искать повсюду, — сказал он. — Бахари не отступится, даже если найдёт меня. Ему захочется расспросить, кто ты таков, как проник в Дом Песка и Золота и какие тайны успел выведать. Он не поверит, что ты был один! Бахари станет тебя пытать, пока не пожалеешь, что сам себя не убил, когда ещё мог. Ты обречён. У тебя один путь — помочь мне, а когда расправимся с Бахари, будешь свободен.

— Я не верю тебе. Ты не лучше него! Бедная Чинья… Она говорила, ты выпустишь её на свободу, да я теперь думаю, ты бы не стал.

— Расскажи мне о ней, — потребовал Фарух, убирая мокрые волосы с лица.

— А то ты не знал, кто сидит в твоём колодце!

— О ней я не знал! Расскажи. Какова она из себя?

— Какова? — спросил Поно, приближая своё лицо к лицу наместника. — Такова, каким может стать человек, долго сидевший на цепи! Вообрази, что под тобой лужа, притрушенная прелой соломой, и тут же твои нечистоты. Тебе никуда не уйти, гниёшь заживо, а рядом чужое тело, мёртвое, распухшее, его уже черви едят — это Мава, садовник, и вина его так мала, что ты даже её не знаешь…

— Я спрашивал не об этом! — поспешно сказал Фарух, отстраняясь, и взмахнул рукой, будто отгонял видение, и потёр землю пяткой. — Я хочу знать, она стара или молода?

— Нет уж, спрашивал, так слушай, а я расскажу, как мне самому нравится… Едут! Заболтал меня!

По дороге опять двигались огни: то люди на быках возвращались от полей у реки. Они поглядывали по сторонам, но с пути не съезжали. Поно, упав на колени, пополз по траве к щётке кустарника, торчащей из земли. Светлоликий пробрался следом и сел, отводя рукой колючие ветви.

— Неуютно? — мстительно зашептал Поно. — А в колодце вонь, и мухи, и крысы, и если захочешь пить, то придётся хлебать из гнилой лужи под ногами, по которой стражи ходят туда-сюда! Другой-то воды не дают. И Чинья пила…

— Да что это за Чинья? — с нетерпением и досадой спросил Фарух. — Когда мой дед искал каменных людей, ему помогала женщина, которую так звали. Тогда были найдены те двое, что сидят в моём доме, но оживить их она не смогла, и дед велел бросить её в колодец…

— Вот она, ваша справедливость! — воскликнул Поно. — Вот какой награды можно дождаться, помогая вам, и только такой! Сколько же лет она там сидела?

— Сколько? Тогда мой дед был молод, а она уже стара. Столько не живут — она давно мертва! Мой отец жалел, что её не расспросить. Ты не мог её видеть!

— Не мог? А я видел, и это она рассказала мне, как пробраться в комнату писцов…

— Писцы не сидят там два десятка лет, не меньше, им давно отвели другое место. Ты проклят, ты видел тень!

— Тень? — возмутился Поно. — Она такая же тень, как ты или я! Бахари спускался ночью, он тоже её видел, он с ней говорил. Он резал её ножом и жёг огнём, и она стонала от боли, и у неё текла кровь, так какая же она тень?

— Бахари знал о ней? — воскликнул наместник и тяжело задышал. — Лживый пёс… Когда попадёт мне в руки, он умрёт тысячью смертей! Теперь я вижу: он хотел того же, что я, но не для меня, а для себя. О, ты поплатишься за это, Бахари, жестоко поплатишься! Ничего! Видно, без моей крови каменного человека не оживить, раз ты не управился сам. Ты ничего не сможешь, Бахари, только пресмыкаться и жалеть, что предал меня, и бояться, что я приду — а я приду…

— Что его оживлять? — спросил Поно. — Зачем нужна твоя кровь?

— Затем, что каменных людей поднимает кровь, и, видно, не всякая, а только кровь наместников. Я разрезал руку — видишь, вот тут, — с гордостью сказал Фарух, показывая ладонь, — и каменный человек заговорил со мной. Больше никто во всей Сайриланге не добился этого! Мой дед не сумел, и отец не смог, они не догадались. Если бы только они знали, что каменный человек со мной заговорил!

— Заговорил? — небрежно спросил Поно и засвистел, поглядывая на пустую дорогу и на далёкое озеро, у которого кружили огни. — А что, с вами такого ещё не случалось? Мне вот он телегу тащил от самого Жёлтого берега, когда порождение песков задрало второго быка. Я думал, каменный человек говорит со всеми, кто только готов его слушать.

И он опять засвистел беспечно, глядя, как меняется лицо наместника.

— Лжёшь! — зашипел тот, кусая губы. — Этого быть не могло! Кто ты такой, чтобы он говорил с тобой?

— А тебе, должно быть, он сказал, чтобы ты умолк и перестал его донимать… — начал Поно.

Фарух навалился на него, толкая в куст. Он бил неумело, рыча от ярости и боли, а Поно смеялся, смеялся так, что ослабел от смеха и не мог защититься.

— Скажи, что солгал! — потребовал наместник жалобно, дёргая его за рубаху на груди. — Сознайся, он с тобой не говорил!

— А как я тогда дошёл? — спросил Поно, всё ещё смеясь, хоть рёбра уже болели. — Ты видел телегу? Она для двух быков, одному тащить неудобно. Ха! Шаба должен был сказать, где нашёл тела. Он ехал по дорогам и налегке, а мы стороной, чтобы каменного человека никто не увидел, и без помощи я бы сюда ещё не добрался. На сколько дней Шаба нас опередил? Ведь не намного!

— Если каменный человек тебе помогал, что же он не вступился, когда тебя бросали в колодец?

— Такой был уговор! — воскликнул Поно, мрачнея, и оттолкнул наместника. — Всё, отвяжись, или поколочу! Мы сговорились: шли вместе, но только до Фаникии. Он позволил себя продать, потому что хотел к двоим из своего народа, вот и всё. Теперь каждый сам за себя.

Светлоликий сел, отряхнувшись, и хотел укусить костяшку пальца, но остановился, заметив грязь. Тогда он обхватил колени руками и сгорбился.

— Я хочу уйти раньше, чем Великий Гончар уберёт заслонку, — сказал ему Поно. — Я ухожу. Не иди за мной.

— Подожди! — воскликнул Фарух. — Разве ты не хочешь, чтобы Бахари поплатился? Разве допустишь, чтобы такой, как он, правил землями?

— А он, видно, и так уже правил. Что изменится для такого, как я?

— Что? Он зовёт кочевников. Я не мог взять в толк, отчего бы их не перебить, но Бахари сказал, нам выгоден союз с ними. Он позвал их сюда, в Фаникию — он точно о чём-то солгал, но я не знаю, о чём! Мне известно одно: каменный человек знает, где источник вечной жизни, и Бахари хочет жить вечно. Представь, что о том же узнают кочевники!