Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 10)
За спиной раздался шум, будто кто-то крадётся, еле слышно постукивая подошвами сандалий и подволакивая ноги. Нуру обернулась и вскрикнула, прижав пальцы к губам: никого! Но тихие шаги зазвучали опять, и что-то коснулось ног. То был рыжий зверь пакари с когтистыми лапами, с морщинистой кожей и спиной из твёрдых, как кость, пластин. Неуклюже привстав, он задрал узкую морду, покрытую редким волосом, и обнюхал колени Нуру, прядая ушами. Гибкий нос-хоботок поднялся, обнажив жёлтые зубы.
Нуру присела, и пакари упал на бок, открыл живот, поросший длинным мехом, будто седой травой. Он зажмурился, ожидая прикосновений, и приоткрыл глаза, когда не дождался. Изогнувшись, пакари вытянул лапы, царапнул ногу грубыми когтями. Нуру осторожно коснулась жёсткого меха, и зверь вздохнул.
— Ты напугал меня, — сказала Нуру. — Ха! Так здешний музыкант, значит, ещё мальчишка.
Если Великий Гончар поёт за работой, рождается певец. Женщина дарит песни полю, чтобы рос урожай, и руки быстрее работали, и спорилось дело. Поёт у котлов, баюкает детей. Но у мужчин иной путь, путь музыканта.
Если у мальчика видят дар, его отправляют в Тёмные Долины — одного. Ни торговец, ни путник не смеют отказать ему в месте на телеге, ни один продавец уличной еды не оставит голодным. Мальчика ждёт ущелье за опасным горным хребтом, и последнюю часть пути он проделает один. Он музыкант, а прочим нет хода туда, ни ради помощи, ни из любопытства. Так повелел Великий Гончар. Если ему будет угодно, мальчик вернётся. Но, говорят, не каждый одолеет путь.
В диком зелёном ущелье, где над гремящими потоками клубится туман, юный певец ищет своего пакари. Он заботится о звере — сам недоест, а его накормит, — а когда пакари состарится и уйдёт к Великому Гончару, из его спины и дерева сделают камбу, натянут струны. Лишь тогда мальчик станет настоящим музыкантом, лишь тогда споёт лучшие песни. Без камбы музыкант — не музыкант, такого и не всюду позовут играть.
Камбу нельзя купить: в ней смелость того, кто карабкался по скалам, в ней жертвенность, дружба и память. Камба такая же часть музыканта, как его руки, как ум, как сердце. В долину за горами идут только раз, даже если не выйдет поймать зверя или он сбежит после, — только раз.
Этот пакари был ещё мал: видно, добыт недавно, а значит, его хозяин не старше Поно. И такого уже позвали работать в дом забав!
Нуру поднялась со вздохом. Зверь потянулся к ней, забарахтался, она перевернула его ногой и пошла дальше. Пакари махнул голым хвостом с белой кисточкой на конце и остался на месте.
Коридор повернул и изменился. Здесь он выходил на внутренний сад, и окна были по другую руку — не узкие длинные щели, а широкие арки, в просветах которых синело небо. Там, наверху, грелась печь, на гончарном круге белела глина, а фруктовые деревья в саду мирно спали, опершись ветками на перила, и не боялись зноя. Их поили вдоволь.
Где-то рядом, невидные отсюда, смеялись девушки.
Нуру помедлила, коснулась пальцами дремлющих листов и пошла дальше, толкая двери одну за другой уже почти без надежды. Эти комнаты не запирали, здесь кто-то жил, спал на мягких постелях, развешивал наряды на гвоздях, закрывая белые стены. Сверкали камни и золотые нити, переливались ткани, тонкие до прозрачности, яркие, как перья птиц, которых продают на рынке в клетках.
Нуру останавливалась порой, чтобы лучше всё разглядеть, но не переступала порог. Любуясь, она и забыла, за чем шла, и вскрикнула, увидев Имару.
Та возилась у окна, стоя на приставной лестнице, и тоже испугалась, ахнула, прижав руку к полной груди. Нуру подошла, чтобы помочь, но Имара спустилась сама торопливо и неловко, и, размахнувшись, отвесила ей пощёчину.
— Ты что здесь забыла, девка? — воскликнула она, задыхаясь. — Пошла прочь, кыш! Вон отсюда!
— Мне нужно масло и гребень, — сказала Нуру и умолкла, прикусив дрожащие губы.
— Я разве неясно сказала? Вон!
Имара, побагровев, указала рукой на выход. Она стояла, выкатив глаза и тяжело дыша, ноздри её раздувались. Нуру выбежала прочь.
Девичьи разговоры и смех умолкли, едва она вошла.
— Что случилось, сестрёнка? — воскликнула Звонкий Голосок и заспешила к ней, коснулась пальцами щеки. — У тебя кровь!
— Имара просила днём лишний раз не ходить в комнаты, — лениво сказала Медок. — Разве это не для вас говорилось?
— Ой! Прости, сестрёнка, мы забыли…
— Не все забыли, — с горечью возразила Нуру.
Шелковинка обняла её, увела на лавку к окну и отошла, чтобы смочить платок в миске с водой.
— Разве моя вина, что другие промолчали? — Медок пожала плечами. — Теперь вы все лучше запомните.
— Мы не хотели тебе зла, Синие Глазки, — сказала Шелковинка, вернувшись, и присела рядом. — Просьба недавняя, видишь, мы сами ходили за маслом и гребнями, и ничего. Должно быть, Имара думала, что больше никто не придёт… Дай я утру лицо.
Тёмные глаза её были добры и руки нежны. Хотелось верить, что она не лжёт.
— Кровь не твоя, — хмурясь, негромко сказала Шелковинка и спросила шёпотом:
— Что делала Имара?
— Стояла у окна, — так же тихо ответила Нуру. — На лестнице…
Тут хозяйка сама появилась на пороге, сжав губы и тяжело дыша. Белый тюрбан сбился, на лбу выступили капли пота. Она так посмотрела на Нуру, будто вбила кляп ей в зубы. Отдышавшись, подошла и сунула в руки кувшинчик масла, деревянный гребень и цветной наряд.
— На! Держи, говорю. Чтобы к вечеру была готова, ты поняла? Для остальных повторю: в комнаты без нужды не соваться. Вы услышали?
Все кивнули согласно, только Медок вскочила с лавки, забыв гребень в густых волосах.
— Это мой наряд! — воскликнула она, указав рукой. — Мой, и пусть эта нищенка его не касается!
— Сядь! — прикрикнула Имара, наступая на неё грудью. — Сядь, кому сказала! Она вернёт. Ей не успеют сшить другой к вечеру.
— Вернёт? — сощурив глаза, возразила Медок. — Посмотри на неё, неуклюжую — наделает дыр в тонком шёлке, зальёт вином. Пусть другие с ней делятся! Я после неё надевать не стану!
— Это кто ж, по-твоему, с ней поделится? Звонкий Голосок, которую от земли не видно? Может, Уголёк, у которой вымя как у дойной коровы? Тростинка её на голову выше, у остальных на костях больше мяса. Некому с ней делиться, кроме тебя! А я хочу, чтобы она шла работать уже этим вечером, а не прохлаждалась.
И, отдышавшись, Имара добавила:
— Брезгуешь носить, так она выкупит этот наряд. Всё равно синий не шёл к твоим глазам. Ну, готовьтесь, и хватит споров!
Редко бывает, что Великий Гончар недоволен, но если уж гневается, то раскалывается гончарный круг, вспыхивают на нём золотые трещины. Так, загоревшись, блеснули светло-карие глаза, но Медок ничего не сказала, села на место. Лишь пальцы дрогнули и сжались на гребне, с треском обрывая волосы.
Нуру сняла с кувшинчика плотную крышку. Масло пахло цветами. Прежде она лишь смотрела на такое на рынке, но ей и нюхать бы не позволили. Кувшинчик стоил три серебряных фаланги, четверть того, что семья выручала, продавая мореходам щётки и верёвки. На это они жили до следующего корабля.
Кувшинчик был не полон — видно, какой нашёлся, тот хозяйка и дала, не стала бежать к торговцу. А расплатиться велят, небось, как за полный… Нуру хотела взять лишь каплю, но девушки вмешались. Окружили, разобрали её волосы на пряди, пустили кувшинчик по кругу.
— Не тратьте много! — попросила Нуру, но ей и шевельнуться не дали.
— Не бойся, сестрёнка, — сказала Звонкий Голосок, проводя гребнем. — Мы возьмём не больше, чем нужно.
— Если волосы мягки, мужчинам приятнее их гладить, — добавила Шелковинка. — Тогда они платят больше. Повезло тебе: волосы густы и тонки, как шёлк. Не жалей масла, ты за пять вечеров заработаешь на кувшин.
— Неужели за пять?..
— Лучше расскажи про мореходов, сестрёнка, — перебила Звонкий Голосок. — Мараму знает много историй, а ты? Расскажи!
Нуру задумалась.
— Моё любимое, — сказала она, — про торговца. Далеко отсюда, на Равдуре, жил-был человек, который захотел торговать. Он пошёл на рынок и купил полотно, самое тонкое, и повёз его к нам, на Сайрилангу. Люди Равдура зовут её Сьёрлиг.
— Сьёрлиг! — со смехом повторила Звонкий Голосок. — Язык сломаешь! Разве на Равдуре ткут хорошее полотно? Я не слышала!
— У них полотно грубое, плохое, они покупают наше. И вот человек, который хотел стать торговцем, купил на рынке Равдура самое лучшее полотно, какое только ткут на Сайриланге, и повёз его к нам же, чтобы продать.
— Вот глупый!
— Неужто ему никто не сказал? — спросила Шелковинка.
— Он был горд и заносчив, и не слушал советов. По пути его груз промок, пришлось отдать его за бесценок. У человека ещё оставалось золото, но он опять не послушал мудрых слов и обменял золото на кур.
Звонкий Голосок рассмеялась.
— Разве на Равдуре нет кур?
— Есть, — сказала Нуру. — Но Равдур — плохая земля, туда Великий Гончар посадил всех людей, которых слепил нехорошо. Он не жалеет их и сыплет на их земли холодную золу из печи, и всё замерзает. У их зверей по всему телу шерсть, и у кур тоже. Оттого, что мёрзнут, они жестки, и мясо их горькое. Человек хотел привезти домой наших кур, но они издохли от холода ещё в пути, и их пустили на суп. Теперь на Равдуре говорят о человеке, затеявшем напрасное дело: «Плывёт на Сьёрлиг со своим полотном». А про глупцов, которые не слушают советов, мореходы говорят: «Он на Сьёрлиг полотно возит, а со Сьёрлига — кур». И ещё говорят про неудачливых дельцов: «Всё золото спустил — суп сварил».