Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 9)

— Так сказал их предводитель, Йова: у антилопы застряло копыто в расселине, и первый из кочевников её спас. В награду за это вай-вай отдала ему рога и сказала, что они принесут удачу. Кочевник сделал из рогов лук, и лук бил без промаха. Тогда и другие захотели себе такие же луки, и подстерегли стадо после дождя, но их стрелы не могли убить вай-вай. Кочевник поднял свой лук, и сколько стрел полетело, столько антилоп осталось лежать на песке. С той поры кочевники сильны и непобедимы, но дружбы с антилопами у них больше нет.

— Жаль, что вай-вай не забрали у них удачу, — сказала Нуру. — Я видела стадо после дождя, видела, как на рогах у них распускаются цветы. Только злодей мог погубить такое чудо!

— Видела? Расскажи! — ахнула Звонкий Голосок.

— Не здесь, — сказала Шелковинка, озираясь. — Этот зал велик, тут много дверей — как знать, кто услышит нашу сестрёнку Длинный Язычок. Она уже наговорила довольно, чтобы её наказали, а скажет такое при гостях — поплатится жизнью.

— Идём, — кивнула Уголёк. — Нам всё равно пора.

Они провели Нуру по сумрачным коридорам. Окна здесь были узки — прошла бы мужская ладонь, не больше, — и тянулись от пола до потолка. Там, снаружи, шумел рынок, кричали зазывалы у лавок, торговцы нахваливали товар. Девушки приникли к щелям, подошла и Нуру.

Ветер донёс запах хлеба и пряностей, смешал голоса. Люди бродили туда-сюда, блестели на запястьях браслеты — медные ногти на кожаных шнурках. У тех, кто пришёл за крупной покупкой, висели на шее серебряные фаланги. Нуру смотрела на женщин с корзинами на головах, на ловких улыбчивых торговцев, на то, как готовилась в печах уличная еда. Смотрела, как шныряют мальчишки, совсем как Поно, только и ищут, что бы стащить. Нуру закусила губы, незаметно утёрла глаза и отвернулась.

— Смотрите, смотрите, ссора! — с восторгом воскликнула Звонкий Голосок. — Вон тот, долговязый, опять подсунул кому-то гнилые бобы.

Девушки притихли на мгновение, а после взвизгнули и рассмеялись.

— Видели?

— Прямо в лицо!

— Так его, так! Накорми его этими бобами! — крикнула Звонкий Голосок. — Смотрите, а вон Мараму у фруктовой лавки. Эй, Мараму!

— Эй, эй, Мараму, длинный нос! — хором закричали девушки, приложив ладони ко рту, а потом с визгом отпрянули от окна и рассмеялись.

— Бежим! — весело крикнула Звонкий Голосок.

Они кинулись прочь, увлекая Нуру за собой, и остановились, смеясь, задыхаясь и хватаясь за бока, только в комнате, просторной и светлой, окна которой выходили на внутренний сад. Тут стояли низкие лавки из тёмного дерева и в избытке лежали подушки, а подоконники были так широки, что хоть садись. На полу на подушках сидела Медок, втирая в волосы масло. Перед нею на лавке стояло круглое медное зеркало с ручкой в виде человека с большими ступнями: хочешь, держи, а хочешь, ставь. Она и не повернулась, лишь подняла бровь.

— Кто такой Мараму? — спросила Нуру.

— Он музыкант и толкует, что скажут кости, работает на женской половине. Мы сведём тебя к нему, как закончим работу…

— Скоро начинать, а вы не готовы, — сказала Медок.

Девушки заохали.

— Верно, верно! Подожди тут, Синие Глазки, — попросили они. — Мы скоро.

Они упорхнули. Нуру бросила взгляд на зеркало — слишком далеко, чтобы увидеть своё отражение, да она и не надеялась, — и Медок закрыла его рукой.

— Заработай на своё и смотри сколько хочешь, — сказала она. — Куда там, ты не отработаешь и долг. Но не жалей: с твоим лицом глядеться в зеркало — лишь огорчаться зря.

Больше она ничего не сказала. Ничего не сказала и Нуру, прошла к окну, посмотрела на сад, на грядки перца, на жёлтые плоды в листве, на синее, ещё не выцветшее от печного жара небо. Скоро вернулись и девушки, каждая с кувшинчиком масла, и расселись по лавкам.

— Так здесь живём не только мы? — спросила Нуру.

— Конечно, нет! — ответила Звонкий Голосок. — Есть ещё девушки, и Мараму, и Коура, портниха — эти живут здесь. И многие приходят: те женщины с кухни, целительница, если нужно…

— Откуда ты, Синие Глазки? — спросила Шелковинка, распуская косу, что доходила ей до пят. — Нет, погоди: не называй ни города, ни поселения. Только скажи, с Жёлтого берега?

— Оттуда. Я жила у моря. К нам приплывали корабли, и я видела мореходов и слышала о далёких берегах.

— Расскажи, расскажи! — хлопнула в ладоши Звонкий Голосок. — Нет, сперва расскажи, как видела антилоп!

— Это было давно, — сказала Нуру, подумав. — Прошёл дождь, и я прошла через ущелье. Оттуда видны были холмы, и я ждала, но стада всё не было и не было. Вдруг белый песок шелохнулся, и оказалось, то были цветы. Стадо бросилось прочь и исчезло так быстро, будто ветер его унёс, а я спустилась, чтобы найти цветок, но не нашла ни одного.

— Тебе всё равно повезло, — сказала Звонкий Голосок. — Будешь счастлива.

— Я думаю, — покачала головой Нуру, — я всё думаю, может, я заснула тогда и видела их во сне, только во сне…

Голос её сорвался.

— Не знаю, в чём моё счастье, если я теперь навеки здесь…

Она не удержала слёз. Её гладили по голове, по плечам, обнимали по очереди.

— Ничего, ничего, — говорили они. — Что ты! Здесь совсем не плохо, ты привыкнешь.

— Имара хорошо о нас заботится, — сказала Шелковинка. — Кормят сытно, ты видела сама. Прежде, должно быть, твоя жизнь была тяжела.

— Но я была свободна!

— Свобода! — низким, глубоким голосом сказала Уголёк, прищурив тёмные ресницы. — Что такое свобода? Если нужно трудиться с зари до зари, а заработаешь лишь на кусок, который позволит держаться на ногах, чтобы трудиться и дальше — это свобода? Если труд пожирает всё твоё время, и головы не поднять, разве есть у тебя свобода? Если даже мысли твои заняты лишь тем, как выжить — зовёшь это свободой? Дай руку.

Нуру послушно протянула ладонь. Уголёк осмотрела её ногти и взялась приводить их в порядок.

— Тело — лишь орудие, — продолжила она, ловко действуя маленькими ножницами, похожими на два узких листа на одной ветке. — Гнёшь спину, рано стареешь, а видишь только поле, или ткацкий станок, или котлы. Ничего не скопишь, нечем будет даже целителю заплатить, и рано умрёшь. Об этой свободе ты плачешь?

Нуру промолчала.

— Есть другая свобода. Свобода жить сытно, и покупать наряды, и получать подарки. Свобода спать сколько хочешь, петь, танцевать, сохранять красоту. Я восьмая дочь, я от рождения знала, что меня продадут в дом забав. По счастью, Великий Гончар слепил меня именно так, как нужно.

Уголёк провела по густым волосам, приподняла ладонями груди, полные, тяжёлые.

— Я восьмая, но знай, первые мне завидуют. Бывает, они приходят, ждут под окнами, чтобы я бросила им подачку, седые, беззубые старухи. Их колотят мужья. Вот их свобода. Вот моя свобода, и она нравится мне больше. Ты не о том плачешь, Синие Глазки. На твоих руках ещё видны следы труда, но их уже не стыдно показать, смотри.

— Благодарю тебя, — сказала Нуру, разглядывая свои ногти, непривычно ровные, с гладким краем.

— Бедняки теперь часто болеют, — сказала Звонкий Голосок. — На окраинах мор, и женщины, что работают на кухне, просятся ночевать здесь, не хотят домой. Хорошо, что нас это не затронет!

— Как знать, — протянула Медок. — Вы всё кружитесь, обнимаете эту девку, а где её подобрали? Может, она привела мор сюда.

— Её осматривала целительница, — возразила Шелковинка. — Будь что, Имара бы её не купила. Ты видишь, она не бледна, как те, к кому приходит ночная смерть.

— Всё равно она страшна, и волосы торчат, как прутья.

— Твоя правда, — сказала Шелковинка, погладив Нуру по голове. — Сходи к Имаре, сестрёнка, пусть она даст тебе гребень и масло.

— Прошу, поделитесь со мной, а я схожу к Имаре после.

Но все, даже Звонкий Голосок, покачали головами, а Медок фыркнула.

— Прости, сестрёнка, — мягко сказала Шелковинка. — Это оплачено нашим трудом, своё ты оплатишь сама. Не бойся, иди, найдёшь Имару в комнатах по левую руку отсюда.

Нуру ещё постояла недолго — не пойдёт ли кто с ней? — но никто не предложил, все занялись своим делом. Окинув девушек взглядом, Нуру нерешительно вышла из комнаты и пошла, куда ей указали.

Глава 4. Гадальщик

Говорят, куда ни приди, сразу отыщешь храм и дом забав: лишь у храмов плоская крыша, как у гончарных печей, и только у дома забав четыре угла.

На окраинах под соломенными шапками, серыми от времени, ютятся глиняные ульи бедных домов. Следом идут дома повыше, где не только глина и дерево, а, бывает, и камень. И крыши не так просты: и пики, и скаты — но тоже из соломы. Стены ровнее, а только углов не сыскать.

У дома забав четыре стороны, и он велик, потому что внутри него прячется сад. Со стен улыбаются раскрашенные глиняные лица, у входа в мужскую половину — женские, у женской половины — мужские. Окна нижних комнат, где веселятся и пьют, выходят на сад, а верхние высоко, не заглянуть.

Нуру брела, прислушиваясь, но за дверьми покоев стояла тишина.

В прежней жизни она ходила слушать мореходов, крутилась у дверей и считала за удачу, если не замечали и не гнали. Она не смотрела наверх, её не заботило, как живут за узкими окнами, похожими на решётки. Плачут ли там, смеются, всё казалось далёким и скучным.

И вот она здесь.

Коридор выходил на улицу, тихую сейчас — лишь двое прошли и проехала телега, и далекий рынок шумел не громче звона в ушах. В одиночестве здесь было неуютно. Нуру толкнула одну дверь, вторую, но те оказались заперты.