Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 12)

Кочевники были здесь. Нуру не видела их прежде, но сразу узнала: лица жестки и широкоскулы, глаза узки не от заплывших жиром щёк. Злые глаза. Взгляд поддевал, как конец ножа: на что годится добыча?

То было жестокое племя, которому на всей Сайриланге не нашлось дома. Они выживали в песках, там, где других убьёт жар, знали оазисы и тайные тропы. Их боялись в землях Светлоликого Фаруха. Кочевники налетали чёрным вихрем на своих худых быках, в которых, говорят, текла и кровь антилоп, и стрелы ядовитым туманом опускались на дворы, накрывая испуганных людей — горе поселению на отшибе! Кочевники собирали добычу и исчезали, не оставляя выживших. Пока узнают, пока отправят воинов, станет поздно: в песках не найти следа. Мёртвое поселение молчит, а на площади спит, улыбаясь, младенец из глины с губами, испачканными кровью — знак кочевников, который никто не умел толковать. Может, знали мертвецы, но они уносили тайну с собой.

И вот кочевники здесь. Простые одежды подпоясаны ремнями из красной кожи — уж не антилопьей ли? Волосы сваляны в жгуты и хитро заплетены, и на груди у каждого дитя, наколотое краской, спящий младенец, выставленный напоказ в широком вырезе рубахи без рукавов.

Городской глава простил им всё, позвал сюда, как гостей. Вот и он, должно быть — немолодой, усталый человек в расшитых одеждах, лишённый упругости полежалый фрукт, который завернули ярко, но не сумели скрыть оплывшие черты. Не помогал в том и сумеречный зал, и неверный отблеск ламп. Сам ли он пригласил кочевников, или то была воля наместника Великого Гончара, Светлоликого Фаруха?

— Эй, девка, вина! — окликнул кто-то, щёлкнул пальцами.

Нуру вздрогнула, осмотрелась и пошла на зов, неловко ступая ногами, не привыкшими к сандалиям. Подошвы скользили по ворсу ковров, шнурки жали, сковывая шаги. Запотевший тяжёлый кувшин холодил руки, и, прижатый к груди, промочил лёгкую ткань.

Она наливала вино, не видя краёв чаши, и руки тряслись, и губы тряслись, и улыбка не держалась, слетала.

— Я тебя раньше не видел, — сказал кочевник. — Как зовут?

Он был немолод и слеплен грубо, наспех: Великий Гончар не сглаживал углы, работал, будто рубил. От уха до подбородка тянулся шрам, другие расчерчивали руки и открытую грудь. Он брил виски, а в высоко уложенной причёске из жгутов блестели украшения — не те, что принято носить в волосах, а кольца, подвески, даже браслеты из серебра, кости и дерева.

— Взял у тех, кого убил, — пояснил кочевник, заметив взгляд Нуру, провёл по волосам и улыбнулся острыми подпиленными зубами. — Назови своё имя.

Среди браслетов были и тонкие, на детскую руку. Нуру молчала, пытаясь улыбаться. Она забыла, какое имя ей дали, не помнила и настоящее. Помогла Шелковинка, незаметно оказалась рядом, обняла за плечи.

— Наша скромница, Синие Глазки. Будь с ней поласковее, Йова, и она заговорит.

— Скромницы мне не интересны, — сказал кочевник, поднял чашу и приказал, указывая на стол:

— Танцуй!

Шелковинка легко вспрыгнула на тёмное дерево и заплясала, отбивая сандалиями ритм. Гибкая, как струйка дыма, подхваченная ветром, она хлопала в ладоши и кружилась всё быстрее. Лёгкие юбки её разлетались. Кочевник, прихлёбывая вино, глядел с прищуром и кивал головой.

Танцевали и другие. Ловя мелодию невидимой вайаты, пела Звонкий Голосок, сидя на коленях у храмовника, обритого наголо. Служитель Великой Печи не погнушался прийти сюда, и пришёл не для того, чтобы обличать грехи.

— Налей, — негромко и устало попросил городской глава. Он вернулся к беседе с Имарой и на Нуру не смотрел, зато хозяйка так и бросала взгляды.

— Бедняки всё мрут. Мы выставили стражу, чтобы не пускать заразу — пусть сидят у себя. От болезни сдохнут или от голода, всё равно, лишь бы скорее кончилось.

Имара согласно кивнула.

— К ним не послали целителя? — спросила Нуру.

Городской глава, подняв круглые брови, посмотрел так, будто это заговорил кувшин с вином.

— Молчи, глупая! — зашипела Имара. — Что ты понимаешь в таких делах? Молчи и благодари, что нас защищают! Пока городская стража делает своё дело, ты тут живёшь, бед не зная!

Нуру склонила голову.

— Тебя подзывают, видишь? Ну, иди, иди!

Нуру шла через дымный зал, осматриваясь и не понимая, то ли правда кто звал, то ли хозяйка решила отослать. Вдруг раздался вой и рычание, и в зал вбежали женщины в одежде из обрывков кожи и меха. Они дико озирались, выставив ножи, и, скалясь, трясли чёрными гривами с вплетёнными в них перьями. Синие полосы и пятна проступали на белой коже: то были дикие люди Равдура, самые негодные из всех, кого лепил Великий Гончар, безжалостные и жадные до крови.

Кувшин скользнул из ослабевших пальцев и, ударившись глухо о край стола, раскололся, залил вином ковёр и пол. Нуру попятилась, огляделась, ища помощи, и увидела, что никто не боится. В тот же миг раздался мужской смех.

— У, паршивка! — воскликнула Имара и, подбежав, дала пощёчину. — Ковёр испортила, пролила дорогое вино, кувшин вдребезги!

— Оставь её, — велел предводитель кочевников. — Битая посуда радует Великого Гончара. Ему угодны разрушенные дома и мёртвые люди, всё, что станет глиной, из которой он сможет опять лепить.

— Но мы обойдёмся посудой, — торопливо вставил городской глава. — Мертвецов нам хватает на окраинах. Давайте пить и веселиться!

Он хлопнул в ладоши, и пятнистые женщины продолжили свою дикую пляску. Они рычали, и кочевники ревели в ответ. Уголёк с Шелковинкой, встав на колени, скатали порченый ковёр, а Медок, бросая взгляды из-под ресниц, протёрла стол узорным платком. Мужчины тянули руки, и девушки сперва уклонялись со смехом, а потом сдались.

Кочевники поднимались один за другим, подхватывали диких женщин и несли наверх, в комнаты. Кто-то, распалившись, упал на подушки. Один из кочевников прокусил женщине плечо — она скулила, текла кровь, и он слизывал её, закрыв глаза.

Нуру прилипла к стене, не дыша, и держала перед собой, как щит, новый кувшин, выданный Имарой. Всё смешалось и сплелось: тела на коврах, стоны и смех, разговоры и песня вайаты. Лампы тлели, как угли пожарищ, и удушливый дым благовоний стлался над полом и жёг глаза.

Всё кончилось. Мужчины ушли, и стало тихо до звона в ушах. Слышно было, как поют в саду ночные жуки-келеле и как Имара, морща лоб, считает медь и серебро. Женщины неслышно обходили столы, гасили лампы, скатывали ковры, уносили благовония. Тянуло прохладой из раскрытых дверей. О Нуру забыли, она так и стояла в углу с вином, не зная, куда идти, пока за ней не пришла Шелковинка и не взяла кувшин из застывших пальцев.

— Пойдём, сестрёнка, — негромко сказала она, косясь на Имару, и опустила кувшин на стол. — Пойдём, сейчас наше время. Познакомишься с Мараму.

И, взяв за руку, она повела куда-то.

— Я лучше пойду спать, — возразила Нуру, упираясь. — Имара вычтет за вино, и за кувшин, и мне не до веселья. Пусти, не хочу я знакомиться с этим мальчишкой!

Шелковинка толкнула дверь, и эти слова, должно быть, услышал каждый в комнате, освещённой одной только лампой, над которой летали жуки. Нуру заморгала от яркого света, приглядываясь, и самая крупная тень стала зверем пакари, сидящим на столе.

Музыкант не был мальчишкой. Юношей, может, даже мужчиной. Он смотрел, улыбаясь, и ветер из окна, выходящего в тёмный сад, легко шевелил чёрные пряди его волос. На коже, без того светлой, Мараму белой краской вывел узоры: на лбу, на щеках, даже на носу, который был ещё длиннее и острее, чем у любых мореходов — или так казалось от нарисованной полосы. Глаза под тёмными бровями были черны и спокойны.

— Синие Глазки! — радостно воскликнула Звонкий Голосок. — Куда же ты пропала? Садись рядом со мной.

Теперь Нуру разглядела и девушек на лавке у стены. Ей освободили место — куда было деваться? Она села.

— Синие Глазки знает много историй, — сказала Звонкий Голосок. — Она их слышала от мореходов. У тебя, Мараму, рассказы, конечно, лучше.

— Что ж, он знает о далёких землях, куда Великий Гончар сыплет золу из печи? — спросила Нуру. — Золы бывает по пояс! Людям приходится всю её сбрасывать в море, чтобы вернулось тепло. Может, он рассказывал вам о птицах на четырёх высоких ногах, о птицах с длинными шеями?

— Я не знаю такого, — ответил Мараму, улыбаясь и качая головой.

На руках его блестели кольца — иные закрывали фалангу. Браслеты из кожи и шнурки с бусинами обвивали запястья, подвески и бусы спускались на грудь. Нуру заметила и одну-две глиняные фигурки: музыкант дал какое-то обещание Великому Гончару.

— Вы ещё не слышали всех моих историй, — с обидой сказала Нуру. — Так с чего решили, что они хуже?

— Рассказывайте по очереди! — хлопнула в ладоши Звонкий Голосок.

— Не сегодня, — покачал головой музыкант. — Синие Глазки устала.

— А ещё она испугалась и разбила кувшин!

— Кто бы не испугался? — воскликнула Нуру. — И вы бы испугались, если бы знали о людях с дальних берегов то же, что и я. Великий Гончар лепил их из остатков, и когда в белую глину случайно попала синяя и не размешалась, вышли до того уродливые люди, что он отсадил их подальше. Они некрасивы и оттого злы, и могут убить за один лишь взгляд, если подумают, что вы смеётесь над ними. Зачем их пустили в дом забав?

Девушки рассмеялись.

— Они такие же, как мы, — сказала Шелковинка. — Их пятна нарисованы. Мужчинам нравится.