Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 14)
— Ладно, Хепури, ладно! Что мне остаётся? Едем дальше. И всё же это моя сестра его нашла!
— По-твоему, она долго пробыла в руинах? Пришла перед нами. Считай, мы увидели его в одно и то же время.
— Она говорила, нашла его раньше. Она и правда порой уходила, куда — никто не знает.
— Уходила! Сюда уходила, что ли? Что, её торговцы возили, или как добиралась? И если она пропадала по нескольку дней, отчего вы её не спрашивали, где была? Врёшь!
— Она не уходила надолго. Значит, не дальше ущелья…
Голоса на мгновение смолкли.
— Хочешь сказать, он пришёл с ней сюда?
Я почувствовал, как мужчины оглянулись.
— Свяжем его!
— Надо связать.
Они тяжело дышали, обматывая мои руки и тело, натягивая верёвки, и глядели со страхом, который пытались скрыть. Я сидел спокойно. Я разорвал бы эти путы, стоило захотеть.
У юноши были глаза, как у Нуру, такие же синие, но только если не смотреть глубже. Я жил достаточно, чтобы уметь отличить чистые камни от тех, что с изъяном.
Младшие дети Великого Гончара жили мало и торопливо, они были жадны и неразумны, — это верно. Но они умели и радоваться миру, тем небольшим и простым вещам, о ценности которых мой народ стал забывать, живя так много времён, и потому мы тянулись к младшим детям, за это их любили. Рассвет, цветочный ветер, синий гончарный круг, отражённый в ведре воды — это дарила мне Нуру, и это она умела видеть. Камни её глаз были чисты. Брат её был не таков: он видел лишь то, что имело цену.
— Зря не расспросили её, — сказал он. — Светлоликий Фарух не смог разбудить тех двоих, что хранятся в Доме Песка и Золота. Его отец положил на это всю жизнь, говорят, и дед тоже. За эту тайну нам заплатили бы больше, чем за каменного человека!
— Куда она денется? — равнодушно ответил торговец. — Буду в Таоне, зайду, спрошу. Да она не знает! Помнишь, как она молила его о помощи, а он и не двинулся.
Нуру молила о помощи, а я не двинулся.
Я уже причинил ей зло и был готов отнять её жизнь — она сама о том просила! — нет, нет, ей лучше с людьми. Она не умрёт от голода и жажды, о ней позаботятся. Она не станет женой Хепури и проживёт хорошую жизнь. Я придумаю, какую, и сам в это поверю.
Я спал так долго. Я не успел решить, стоит ли вмешаться, и всё ещё не решил. Лишь одно знал наверняка: мне нужно туда, в Дом Песка и Золота, где живут двое из моего народа. Я спрошу их, что случилось с этими землями, что случилось с нами. Пусть меня везут.
Телега ползла, поскрипывая, и двое сменялись: один ехал на быке, другой шёл пешком, а я сидел под навесом, укрытый от любопытных глаз, обращённый лицом и мыслями к Наккиве. Она уже не была видна. Её не стало, её больше никогда не будет.
На дороге встречались путники, кое-кто знал и Хепури. Его окликали, спрашивали, отыскал ли жену — кто сочувственно, кто с насмешкой. Видно, слухи уже пошли. Хепури лишь отвечал, что тот, кто распускает сплетни, однажды споткнётся о свой язык и разобьёт голову.
Двое спрятали телегу в стороне от ущелья, за холмами, и Ндани ушёл, с трудом разбирая дорогу в темноте, а Хепури остался. Он сел рядом со мной, зевая и борясь со сном.
Устало вздыхал бык, опустив голову, и птицы на его рогах возились сонно. Слышалось мягкое трепетание их перьев да порою тонкий писк, и ящерицы отвечали посвистыванием, с лёгким шорохом вытекая из нор. Дыхание Великого Гончара летело над землёй, неся покой и прохладу, и лишь едва тревожило пески.
— Что этот мальчишка возится! — проворчал Хепури, почёсывая спину, и проверил, не ослабли ли верёвки на моих руках.
Уже разжигалась печь и небо желтело у края, когда вдалеке раздалось мычание, и наш бык, вскинув тяжёлую голову, ответил коротким рёвом. Захлопали крыльями, закричали потревоженные птицы. То люди Хепури шли с большой повозкой, искали его и нашли.
Они обступили меня, дивясь, трогали несмело, поглаживали и похлопывали, но ни в ком я не видел почтения, лишь алчные улыбки да в глазах отблеск золота, что им обещано.
— Что ж он связан? — смеялись они. — Пытался сбежать?
— Может, ещё попытается, — ответил Хепури сердито. — Гоготать будете, когда получим награду и уйдём из Сердца Земель. Надеюсь, вы не болтали, и по нашим следам не пустятся охотники за золотом!
— Мы ума лишились, по-твоему? Никто не знает, кроме братьев твоей жены, а уж они будут молчать, или придётся им выложить, что продали сестричку! Этот вот только…
Они отошли. Торговец задышал тяжело и воскликнул:
— Зачем вы приволокли сюда этого сосунка?
— Так братьев подслушал. Их мать ушла к Великому Гончару этой ночью, как ей принесли весточку, что дочь умерла. Ндани сказал, чтоб мы завезли его подальше, да и…
Человек свистнул.
— А то растреплет, больно уж зол, и, видишь, самая дурная порода: золотом не купить. Только мы, Хепури, нанимались на всякое, но не на эти дела. Нужно будет, прикроем друг другу спины в честном бою, но в том, чтоб убивать связанных мальчишек, чести нет. Это ты уж сам.
— Так мы не будем убивать, — решил Хепури. — Оставим его в стороне от дорог, и пусть Великий Гончар решит, забирать его или нет.
— Так он выйдет куда-нибудь.
— Связанный?
— А-а, связанный…
Люди рассмеялись, и смех был похож на звериное рычание.
— Ну, чего тянете? — сказал Хепури. — Тащите груз на большую телегу, или ждёте часа, когда на дорогах станет людно? Дотянете, что и Шаба вернётся…
Нуру говорила, если только не ошиблась, что путь от ущелья до поселений занимал два дня, а значит, Шаба никак не мог вернуться теперь.
— Разве мы не станем его ждать?
— Нагонит. Шаба знает дорогу, а нам пора.
Новая телега была просторна: меня уложили на бок, и место ещё осталось. Передо мной, точно плетущая кокон гусеница, извивался спутанный мальчик, грыз лоскут, которым ему заткнули рот. Пока меня укладывали, тянули с одной стороны и толкали с другой, мальчик рычал, как пойманный дикий зверь, стремясь добраться до своих мучителей, хотя ничего не смог бы им сделать. Когда они ушли, завесив нас тканью, он притих. В нём я увидел Нуру, какой она была ещё недавно.
Мальчик осмотрел меня с недоверием, хмурясь. Он не мог ни тронуть меня, ни заговорить, и, видно, это мучило его. Он сердито кривил лицо, дёргал щекой.
Повозка закачалась, выбираясь из песков на дорогу, и мальчик перевернулся, но не от тряски, как я подумал сначала. Отыскав моё колено на ощупь, он начал перетирать верёвки, стремясь освободить руки, связанные за спиной. Временами нас подбрасывало и било о пол и рёбра бортов, и ему приходилось хуже, но он не сдавался и почти не отдыхал. Верёвки не поддавались — крепкие, из скарпа. Может, он сам и плёл.
Мальчик дышал всё тяжелее. Там, наверху, Великий Гончар обжигал глину, и крытая повозка будто превратилась в печь. Воздух загустел, и тело моё, должно быть, стало горячим. Мальчик ещё продолжал бороться, но слабо, из последних сил, и вскоре затих.
— Может, устроим привал? — спросил кто-то из людей. — Быков заморим.
— Не заморим…
— Да и Шаба нагнал бы скорее.
— Нагонит. У него в лапах жирный кусок, но с нашей добычей не сравнится. О, он нагонит!
— За сколько ты велел ему продать девку, Хепури? Не жалеешь?
— За три. Что мне жалеть? Если буду в Таоне, проведу с ней столько ночей, сколько захочу, и это мне обойдётся почти даром. К тому времени её научат угождать мужчинам, и она сделает это с радостью, и ещё поплачет, что отказалась быть мне женой. Я получу своё!
Мальчик зашевелился. С едва слышным стоном он дёрнул верёвки и вновь принялся тереть их о моё колено. Мне хотелось, чтобы он сдался и умолк, чтоб его вынесли и оставили, как собирались, под раскалённым небом на горячей земле. Мои старые раны проснулись и ныли, и я чуял, как появлялись новые — я хотел забыться и уснуть, пока меня не привезут на место, пока братья мои не разбудят меня. Забыться! Довольно с меня людской крови и боли.
— Остановимся, — повторил человек снаружи. — Расставим навес, переждём. Зря поехали этой дорогой.
— Тут меньше любопытных глаз.
— Ни тени, ни воды, потому и меньше! Кроме нас дураков не нашлось… Посмотри, как дрожит марево над песками, будто стелется огонь, накатит — и смерть. Случись что с быками, нам никто не придёт на помощь!
— Ладно уж, остановимся, — согласился Хепури. — Ненадолго. Дай быкам воды, а вы оттащите сосунка в сторону, туда, где не сразу найдут. А лучше бы засыпать его песком.
— Живого? На это я не пойду…
— Так я пойду! Ты трус и дурак. Ему так и так умирать, зачем оставлять следы? Если тело найдут, его могут узнать. Вот верёвки, их плетёт его семья, вот обрывок платья сестры, которым ему заткнули рот. Думаешь, люди долго будут гадать, с кого спросить? И ведь мы говорили об этом.
Мальчик дёрнул руками раз, другой и замер. Должно быть, устал бороться.
Я слышал тяжёлое дыхание снаружи. Кто-то молчал, раздумывая, и раздумье давалось ему нелегко.
— Ну, Хепури, это уж… Давай развяжем, дадим ему нож, и пусть дерётся — вот это будет честная смерть.
— Заботишься о чести, Менги, так возись сам. Давай, а мы отдохнём.
Слышно было, как захрустел под ногами песок, как замычали быки, радуясь, что их напоят. Один из людей подошёл к повозке сзади, заглянул под навес, щурясь. Вздохнув тяжело, он утёр лоб под белой тканью, укрывавшей голову и промокшей от пота, и хлопнул себя по боку, где висели ножны. Он не сводил глаз с мальчика, и мне стоило принять решение, принять теперь, — но людское время шло так быстро, а у меня были причины вмешаться и были причины оставить всё как есть.